легкое дыхание красоты - Ее голос был цвета апельсина

Воспоминание сродни выхватыванию прожектором или софитом кусочка холста, за давностью лет уже забытого. Холст бесконечен, он продолжается здесь, а прошлое со всеми цветами, тем временем, погружается медленно в скучную темноту. И вот сноп света выстрелом из пушки разбивает стройность любовно выстроенных когда-то кем-то форм. И чем тщательней пытаешься вспомнить и осознать в точности детали, нюансы, графики настроений, тем больше все расплывается, размазывается, растекается. Сноп света плавит прежде архитектурно-совершенные пространственные структуры и завершенные рисунки времени. Красный, фиолетовый цвета, запахи цветущей черемухи, звуки падающего с небольшой высоты водопада – все это мешается в нечленораздельном цвето-аромато-музыкальном гуле. И найти в этом всем что-то осмысленное бывает совершенно невозможно./

- Ее голос был цвета апельсина, но не запаха цитрусовых, а, знаете, такого приторного аромата очень-очень сладких духов, хотя она никогда и не душилась такими духами… Ее голос на ощупь был платиновым. Иногда им можно было даже порезаться. Ее голос был дыханием, вытянутым в прямую линию, в стрелу, острую и чуть-чуть (самую малость) ядовитую.

 - Его шепот был подобен шелесту, вызванному человеком, бегущем в лесу во время дождя. По телу его хлещет вода, а сам он, продираясь через кусты, оставляет после себя такой шум, что ополоумевшие от страха зайцы даже не пытаются бежать, а испуганно прижимаются к мокрой траве. Цвет его шепота – темно-бордовый. Запах придуманный. Таких запахов до него не бывало. Он уникален, запах его шепота. Возможно, «странное кофе», сваренное на «странной планете» «странной системы» «странной звезды», появляющейся на нашем небосклоне 16-ю минутами позже Венеры, именно такого аромата. А возможно, и нет. Все возможно. Вариативность этого мира бесконечна. Он совершенен даже в своем хаосе. Он, этот хаос, прекрасен.

Авангардисты и сюрреалисты не были так уж не правы, когда ломали привычные нам представления. Они не выдумывали. Просто пытались столкнуть два почти непересекающихся мира: вне и внутри нас. Связать их, спаять, сделать так, чтобы первый вошел во второй, и второй получил удовольствие. Чтобы второй получал наслаждение от первого с каждым разом все большее. У них, увы, не получилось. Блейк:

If the doors of perception were cleansed every thing would
appear to man as it is: infinite.
For man has closed himself up, till he sees all things thro'
narrow chinks of his cavern.

Мир слишком огромен, чтобы с легкостью влезть в маленького человечка, пусть даже картинками, словами, эпизодами, кадрами, сценами….Его можно пить только глотками. Но даже тогда, случается, пьянеешь – от зелени, шепотов, звезд, аромата выкуренной в полшестого утра сигареты, шороха убитых еще осенью листьев весенним вечером, бархатного голоса, розовых звуков, темно-синих прикосновений. Два-три глотка такого мира по-настоящему – и можно свалиться замертво от переизбытка эмоций. Меня удивляет не то, что некоторые сходят с ума от любви, а то, что сходят с ума только некоторые, всего лишь некоторые, хотя должны-то сходить с ума, в принципе, все! Мир опасен переизбытком прекрасного. Он способен обнажить наши чувства, оголить их как провода. Чтобы внутренний мир наш перемкнуло и взорвало. Чтобы у нас случился мультиоргазм из сотен маленьких смертей. Дыхание мира – сгусток золотой пыли, несущей в каждой своей пылинке чувственную мощь, равную по мощи, если не превосходящую ее, радиоактивной пыли. И настолько же скрытую до поры-до времени. Дыхание мира – порнография красоты. Когда она бесстыдно заголяется, приподнимая свое платье дюйм за дюймом. И нагло улыбается, заставляя твое сердце биться асинхронно. Оно пьянит, дыхание мира. Особенно в августе. Бойтесь августов. И звезд, появляющихся на небосклоне 16-ю минутами позже Венеры. Они теперь существуют, эти звезды. Сверхновые. Раз я придумал и создал их, значит они теперь зажигаются. Ничего не поделаешь. Кому-нибудь они, да пригодятся. :)