легкое дыхание красоты - Блядь 2.0 / Жемчужное

 Последний вокзал. Она не пришла провожать. Ни звонка, ни полслова. Ни смски, ни даже «да, да». Сердце мое устало кровоточить от боли, как будто режут его. Уже почти задохнулось оно под сдохшими лейкоцитами. Устало перебирать клапанами. И меня вдруг начало тошнить от мерзости этой. Заблевал в результате твое белое платье кровью (пошла нутром). Весь организм бунтует. Осень встает на дыбы. Красота рвется тканью прогнившей с треском. Вся душа мира против того, чтобы любил я тебя. [А я люблю тебя, сука, люблю тебя!] Тогда как ты сидишь скучаешь в барах, кафе, кофейнях. Мутная поволока предстоящего кайфа в глазах. Поводишь головой слева направо, туда-сюда, в поисках приключений. Я заблевал твое платье белое – запачкал его красным. Ну и прекрасно! Плевать, твою мать – блевать! Блядь.

/«и все равно мое сердце ЗПТ как говорится ЗПТ твое навеки ТЧК forever yours ТЧК твой навсегда ТЧК несмотря ни на что ЗПТ дорогая ТЧК несмотря на»/

/Но вдруг повернулась в профиль лицом незнакомки из Русского музея [корпус Бенуа] и слезами вверх по нему, как на реверсе в кино, все грехи, вся похоть из тебя – вон./

Черная степь. Воронкой внутрь. За речкой ночью. Ноги сами идут. Жемчужные осенние сумерки - в прошлом. Пеплом, сажей, углем воронье на голых ветках жуткого леса – в прошлом. Чуть тронешь – и рассыплется эта улица и эта тишина – в прошлом. Настоящее кивает в будущее. Озера как лики икон – перламутровые образа – Бога глаза. За руку ведут меня. Как маленького в детский садик. Спотыкающегося [каящегося] тащут. Пьяного. Страшного. В горе, в беде, в любви и злобе. Туда, в черную степь, в холодную ночную осень. Оторвалось от меня что-то очень свое в эти дни, что-то очень родное, милое. Оторвалось…………………….

Отворяй ворота, сестра, шепчу я – впускай Бога.

Красивая моя, родная, не плачь, хорошая, не плачь, девочка, прости, что обидел, тише, тише, не плачь, не надо, не плачь, добрая, ласковая, лучшая, печальные твои большие детские глаза, никакая ты не baby у меня, никакая не детка, никакая не Мэрилин, стою дураком на коленях, даже коленки твои дрожат от рыданий, нервных всхлипываний, судорожных, как в детстве плачут, навзрыд, захлебываясь в слезах, глотая их соленые капли, размазывая по лицу, тогда в детстве еще не страшно, что тушь потекла, тогда горько-горько плачешь просто потому, что обидно, да и просто потому, что плачешь. Нарочно спустился сегодня к тебе в келью намоленную пожалеть тебя, погладить по голове, по волосам, не сексуально, не эротично, не как свою девочку, а как родного человека гладят, медленно, ласково, как ребенок собачонку маленькую. А она все равно ревет не переставая, ревет так, что я на полу дергаюсь в агонии, ревет так, что в лесу слышен стон этот, из-под монастыря как, из-под земли, Из-Под… Стон, всхлип, плач ребенка, слезы которого так горячи, так жгут меня и все вокруг, что аж красота плавится. Сижу рядом с тобой вот, думаю. И ничего не придумывается. Как исправить? Как сделать так, чтобы вернуть? Ослабить жестокую хватку мира? Не объятья это, а попытки задушить любовь. И шума сколько… Какое же это наказание, Господи! Столько шума и ярости, что даже рыданий не слышишь ее иногда, не говоря – дыхания. Шумно, шумно, шумно. Выключите все! Слишком шумно. Тишины хочу. Покоя. Полного. Слишком шумно…

Век бы стоял рядом с тобой на коленях, где-то в лесу, где-то в застенках, где-то внизу. И утешал. Снимите всю эту херню с елок, не будет Нового года больше, хватит. Сорвите браслеты с белых изнеженных ручек и инкрустацию со шкатулок. Ломайте ее, больную красоту, ломайте же! Переломите хребет ей, задушите суку! Уносите эти декорации, луну и ночь нарисованные, «золото осени с проседью». Свиньям в корыто выбросите игрушки елочные, выдуйте новые, поменьше и поскромнее. Блеск, мишуру, стразы, шелк, огни варьете и кабаре – свиньям в корыто. На завтрак, обед и ужин. Скормите им эту больную красоту, пусть все сожрут, ничего не жалко, и даже Мэрилин не жалко, и бисера не жалко, все свиньям корм, и «Блядь 2.0» бросайте. В огонь, в костер, в топку. Чтобы язычки пламени до небес рванули. И все осветилось чтобы. Я пьяный станцую у костра шаманом, а девочка согреется. Пусть будет плакать и греть на этом костерке свои ладошки холодные и ножки замерзшие. А-а-а-а! Прячется красивое, прячется, бесы прячут, ловите это «красивое» и им же скармливайте. Пусть сожрут и лопнут от сытости. Километры кинопленки туда же. Музыку, книжки, бусинки, «игрушки в жизнь». Елочные. Блестящие, бля, как же иначе-то? А доброта, она не блестящая, она матовая. Чуть видимая. Еле теплится. Огоньком внутри. Пых-пых в старой печке. Пых-пых в груди. Пых-пых, девочка, чтобы только не плакала. Я вот знаю аж две колыбельные – про Алис моих и про смерть. И все не те, не утешат тебя, не сотрут ни одной слезы. Ну и на кой хер, спрашивается, они нужны?! Я знаю несколько молитв, но все красивые какие-то, злые, корявые, не настоящие, выдуманные. Я очень хорошо знаю красоту. Я знаю Ее как 5 пальцев своих. Но я бы все их отрезал, отрубил, сожрал, свиньям бы выкинул, они сожрали бы, только б не плакала ты больше, не стонала, не страдала. Красота – это мир целый. Там все есть. И кабаре красивы, и поэзия Ницше, и декаданс очень даже. Да все не то, родная моя, все не то. Больно мне и холодно от Нее иногда, ничего больше нет, знаю, а все равно руки на этом холодном огне греть пытаюсь, сжигаю Красоту, и все не помогает. Много шума из ничего. Слишком много шума. Я в ярость впадаю от него. Спалите все декорации, пусть останется только выжженное поле! Черная степь. Воронкой внутрь.

Наверное, так кому-то когда-то приходит вера в Бога, да? Не ко мне, не так и не сейчас. Это просто фантастическое состояние гипервлюбленности и бесконечной доброты. Внутренней тишины. Вся мерзость вышла (вон там, наверху, «Блядь 2.0», это она и есть). Из меня. Вне – осталась. С ней, с девочкой, в городе там – осталась. С ними со всеми – осталась. А тут, внутри меня, только выжженное поле. Дышать легко, когда обиду сплюнешь  с кровью. Все эстетство сблюёшь. Все красивое в капусту порубишь [ничего бы не оставил с конца апреля – все бесам скормил бы, свиньям скормил бы все тексты, только даже они жрать, наверное, их не станут]. И возвращается на круги своя. Закроешь глаза. Покачивая головой. Прибрался в душе. Чисто. Не до блеска красивого прибрался. А до матового оттенка серебряной доброты. Сострадание тоже серебряное, только ярче горит. Ровная…ровненькая гладь озер во мне. Как зрачки они. Такие же зеркальные и гла-а-а-адкие. Ни слезинкой не подернется их гладь. Выплакал боль и горе текстом выше. Выстрадал.

Мне все время, постоянно, день за днем, каждый час и каждую минуту кажется, что я умру. Вот-вот умру. Ощущение смерти рядом постоянно. Ни от негатива, ни от боли, ни от злости к миру стремление это к ней, как раньше было. Теперь – от любви, всепоглощающей любви. Ни к ней, ни к Нему. А просто Любви. У вас такого никогда не бывало? Состояние продолжительной гипервлюбленности. Может, оно будет длиться вечно... Любовь сама по себе. Поди пойми ее. Поди поймай ее! Подлинно прекрасное произведение искусства неизвестного художника. Перламутровая любовь тончайшей отделки. Живая красота, за которую нижайший поклон тому ювелиру, кто создал ее когда-то кому-то на заказ. Все, чего хочу я ныне, присно и во веки веков – любви и смерти, смерти и любви. Не быть. Не болеть больше болью горькой и желчной. Не ненавидеть. Не ревновать. Не злиться. Не блевать….

/Шумно, шумно, шумно. Выключайте все! Слишком шумно./

Любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви, любви и смерти, смерти и любви….