легкое дыхание красоты - Ее спина не чувствует прикосновений палача

Молодые врачи откапывают на кладбище красавицу, обнаженное тело ее у них ночью дома в мешке. Нож сверкает в темноте, их замечает соседка и с криками – «они надругались над могилами!» – бежит по зловонному городку, пугая мирян. Старухе снится, как она очнулась в красной комнате полной золотых монет, россыпь которых убегает от нее, кружится вихрем, спиралью, прыгает и уносится юлой вдоль по лестницам… Старуха за монетами, а там снова танцы, магические и колдовские танцы принцесс и красно-рожего Дьявола с рожками, они смеются, зовут ее к себе… Закружившись в танце можно даже позабыть о гомункулусе, выползающем из разорванных стен. Молодой месяц в небе. Молодая жена в истоме потягивается сквозь сон на белоснежных простынях, и сам Сатана показывается в окне, приглашая вкусить запретный плод наслаждений и кайфа… Девушка-сомнамбула в темноте ночи скользит словно тень, ощупывая пустоту руками, ее зовет Бес, целуя Каменным Гостем.

Режиссер показывает сцены признаний молодых и старых «ведьм» так, что они вызывают восхищение. Фантастические выдумки, выбитые под пытками, невозможно поэтичны. Темно-синие сумрачные небеса над деревеньками. Силуэт сидящей женщины на высокой горе, наблюдающей холодную прекрасную картину: справа налево летят белые фигуры женщин на метлах. Завораживающее зрелище. Они чуть заметны на фоне неба – белёсые клочки облаков и колдуний… Описание шабаша откровенно сексуально. Да это просто сборник извращений! Дама, не совершившая достаточного количества злых дел, терпит унижение от Дьявола, приспешники которого устраивают ей, коленопреклоненной, порку. [Та содрогается в рыданиях.] Прочие же позже целуют с нежностью властелину подземного царства задницу. Старуха, замученная инквизиторами, сдает всех, кого знала, кто бил ее и унижал в реальной жизни, и, наконец, даже тех, кто обвинял ее в колдовстве…В лапы инквизиторов попадает вся молодая семья погибшего от странной болезни печатника. Монах, почувствовавший «огонь» от рук плачущей молодой жены мертвеца, теперь и сам жалуется, что его посещают грешные мысли. К нему в келью призраком приходит девушка, [«ведьма! – теперь уже вне всякого сомнения»], и плачущая, злая, соблазняет его. Добавьте сюда пляски монашек, которым кажется, что в монастырь пробрался Бес, и их омерзительный хохот у алтаря.

Это лучшая часть кинопроизведения: большая и чудесная. Главы сказок, снов, легенд, живой поэзии. Пергамент-пленка сокровенной красоты. Увы. К финалу ближе Кристенсен занялся объяснением причин при помощи психоанализа и прочих прелестей. Чем напрочь загубил очарование своего фильма. Я не против документальных эссе. Не против дедушки Фрейда и объяснений монастырских плясок - истерикой. Но, говорю как есть, меня тошнит, когда сказку вообще, в принципе, как она есть – пытаются объяснять! Судят да рядят, логарифмируя прекрасное, волшебное, дьявольское и божественное. Схематизируя и разоблачая. Тошнит меня ото всего этого, уж не обессудь, старина Кристенсен.

Последняя глава, впрочем, открывает фильму двери в настоящее: она начинается чудесно, когда в интерьерах XIX века сомнамбула-девушка ходит по комнатам ночью… маниакально зажигая спички [Ведьма!]. Ее спина не чувствует прикосновений палача/врача [Ведьма!]. "Движения истеричек зачастую отличаются манерностью", они слишком красиво цепляются в каком-то исступленном ужасе за белоснежные простыни. Увидев, быть может [и почувствовав] самого Сатану.