легкое дыхание красоты

Стильная пленка неизменной элегантной составляющей

Wed, 02 Jul 2008 08:13:49 GMT

«В прошлом году в Мариенбаде» / «Année dernière à Marienbad, L'» (1961) Алена Рене

Возлюбленных, которые не уберегли любовь, страшно наказывают Боги. Десятый круг ада. Где она в беспамятстве проводит дни и ночи в полупустых залах, полутемных комнатах, среди блестящих люстр, мерцающих свечей, матовых канделябров, разговоров ни о чем, прогулок по бесшумным коврам. Никому никуда не надо. «Там где чисто, светло». Она изящна, как призрак. Также холодна и безупречна. Волосы прибраны по последней моде. Умело приподняты ресницы. Подкрашены губы, слой помады ровно нанесен. Глаза словно отредактированы дешевым red-eye-редактором. С них смыт весь индивидуальный блеск. Лета – прекрасный монтажер. В ее корзине окажется любой отсвет твоего «я». Ей и ему придумывают декорации, подбрасывают актеров, закрывают ворота на замОк, окружают зАмок забором. Включают свет и делают его чуть приглушенным. Окна не отражаются в стальном озере каменного сада перед домом, фасад которого удушающе прямолинеен, гармоничен и безукоризнен. Включают звук и делают его чуть тише. Ни шепота. Ни крика. Ровный гул. Прислушаться к голосам невозможно, кажется, что персонажи проговаривают буквы неизвестного алфавита и только.

Боги (режиссер Ален Рене и сценарист Ален Роб-Грийе) заводят оркестр. И она начинает ходить, брать бокалы и ставить на место. Улыбаться. Говорить пустяки. Смеяться неожиданно. Невпопад. Безответно, не услышав шутки. Стоять/сидеть всегда в пол оборота, мраморной статуей, за точность линий которой поручился бы мастер эпохи Возрождения. Но она безжизненна, бесстрастна, бездыханна. Спокойна. Ласкова. И безучастна. Ее доводы рассудка продиктованы опытом, мужем, годами, воспитанием, обстановкой, миром, временем. Она не слышит ничего из того, что он говорит ей. Она не хочет слышать. Он вынуждает. Страшась, что она не ответит, вновь и вновь бросается очертя голову в бой за ее воспоминания. Но Боги лишили ее в наказание памяти, оставив красоту нетленной. Меняя ежедневно/ежечасно платье, настроение, направление взгляда. Он тоже был бы рад избавиться от памяти, причиняющей боль, безжалостно кусающей его изнывающее от беспокойства сердце. Памяти, ежедневно множащей саму себя ее отказами, нарядами, улыбками, ее «Оставьте меня!», «Я вам не верю», «Кто вы?». Памяти, интегрирующей бесконечное количество ее движений, изгибов тела, силуэтов, слов. Но Боги наказали и его – отказав в амнезии. Он знает. Помнит. Любит. А она - нет. Хуже ада невозможности любить и ада невзаимности есть ад беспамятства. Ад это нирвана. Ад – растворение себя, своего «я», собственной любви, пусть мучительной, но твоей, пусть безответной, но твоей, пусть несчастной, но все же твоей … Ад это отказ от боли. Ад это когда тебе уже не больно. Это спокойствие. Вечный покой. Пленка нефтяного пятна, затягивающая озеро стильным стальным покровом. Тебе больше не будет больно. Ты больше не будешь помнить. Никаких мучений. Никаких проклятий. Славословь ангелов, смертный. Забудь все.

[Кино – зацикленный финал сказки про Снежную Королеву, лентой Мебиуса рассказанной наоборот. В глазах Герды печаль и амнезия. Слова она роняет нечаянно, словно не способная их удержать. Слова причиняют Каю боль. Он сдерживается, терпит, и только умоляюще заглядывает в нарисованные неживые глаза ее, когда она говорит: «Я тебя не помню. Не знаю. Не люблю!» Не помню. Не знаю. Не люблю. Я тебя не помню. Извини. Прости, не помню. Не знаю вас, прошу прощения. Я вас не знаю. Кино заставляет взглянуть под кривым углом и на миф об Орфее. Поэт спускается в подземное царство за Эвридикой, а та его не узнает. Он встает на колени, целует руки, прижимается телом, кричит: «Я это!», «Я это!», «Я это!», эхом разбивающее даже камни, глыбы скатываются в пещерах, убивают Сизифа, вновь старающегося изо всех сил доставить их на вершину. Бесплодные попытки. Удары ракеткой мячом об стену. Чем элегантнее, изящнее и благороднее достают мяч с условием, что удалят его, наконец, прочь – тем элегантнее, изящнее и благороднее он возвращается раз за разом, ударяя по сердцу. Аккуратно в точку. Выстрелом в мишень. Нельзя доставить камень наверх. Отбить мяч так, чтобы тот не вернулся обратно. Невозможно вернуть Эвридику. Чтобы подняться наверх – следует вспомнить Орфея. А чтобы вспомнить – придется испытывать боль. Она улыбается ему детской улыбкой, когда он выламывает себе руки в отчаянии, а лицо его, красавца-поэта, покрыто слезами, и они старят его, эти слезы, делая его некрасивым. Она поднимает его с колен. Вытирая слезы краем туники. «Простите, - говорит ему шепотом, улыбаясь, улыбка ее мимолетна, но слишком запоминается. – Простите. Я не помню вас. Не знаю. Не люблю. Еще раз простите».]

/Клеммы перепутали, контакты замкнули не там и не так. Элементарные частицы полились рекой в центрифуге, вечно возвращаясь в один и тот же миг, зеркально повторяя путь свой и своих сотен близнецов. Прошлое, будущее, настоящее не имеют смысла. Скорость света преодолена. Телепортация, когда в каждой точке каждой системы координат один и тот же набор частиц, не приносит радости./

Орфей спускается за Эвридикой совершая подвиг. Бессмысленный, если знать окончание мифа. Но в масштабе истории цивилизации только такие имеют значение. Попытки X (Джорджо Альбертацци), героя фильма, вернуть А (Дельфин Сериг) память о прошлом лете, проведенном в… (он уже не помнит, где), о первой их встрече … (она не помнит, как), также бессмысленны, к тому же механизированы и бесчеловечны. Как бесчеловечен врач, раз за разом заставляющий больную вставать с постели, делать шаги, чтобы та падала, и ей было больно, потому что боль есть жизнь, а без нее ничего не почувствуешь, никуда не захочешь, не будешь двигаться. Боль совершенно необходима. Она имеет сакральный смысл. Боль метафизична. Боль это испуг, вскрик, страх, боязнь, неожиданно проявленное беспокойство. Она разбила бокал. Испугалась, что он ее изнасилует. Она плачет… Слезы – мгновения жизни: слезы ярости, горя, тоски. Только мертвые не плачут. Но вызвать к памяти утраченную или неслучившуюся любовь невозможно. Вечное возвращение, безжизненный круг, кошмар нирваны, тягостная моторика попыток вернуть/продолжить прошлое и отказа в возврате – все что вас ждет.

Согласие любить это согласие причинять и испытывать боль. Равнодушие синоним усталости. Равнодушие = умирание. Равнодушие – есть смерть. Смерти предшествует агония, последняя попытка вернуться, яркая вспышка страсти, точка кипения, экстремум человеческой функции. Дальше тупая душная и вездесущая тишина. Крытая стеклом теплица, где человечки-растения ведут размеренный элегантный образ жизни, лишенный беспокойства, дилемм и любовного отчаяния. Герда строит из кубиков льда дворцы и замки, составляя заветные слова: не помню, не знаю, не люблю. Чувства заморожены. Движения остановлены. Музыка исчезает диссонансами. Звуки убираются коврами. Блеск блекнет в сумерках. Исчезновение. Оцепенение. Линиям ставится предел, и лучи становятся отрезками. Бодлеровское стихотворение «Красота». Гениальная камера Саша Вьерни создает холодновато-безучастные панорамы. Она плывет по коридорам вдоль надгробиями надвигающихся стен лодкой мертвеца. Отрешенно фотографируя залы дворца и дорожки пустынного сада с фигурками людей или без – ей все равно. Эти картинки одновременно напоминают флэшбеки умирающей, воспоминания вспоминающего и, в особенности, взгляд Бога Подземного Царства, Аида, делающего смотр своих владений. Это взгляд бессердечного эстета. Какие-то намеки на чувства, на живое, на бунт, на стремление рвануть в неизвестное [тремя годами раньше в волшебном финале своих «Любовников» Луи Маль заставил героиню Жанны Моро выбрать стихийно возникшее чувство как антитезу спокойствию саморазложения в пустоте домашнего комфортного существования] аэстетичны, а потому обречены. Стильная пленка обволакивает всех и каждого, придавая людским силуэтам неизменную элегантную составляющую, «постоянную красоты».

прекрасная педофилия, vol.1 [королевское блядство]

Sat, 28 Jun 2008 20:12:10 GMT

Прекрасная педофилия. Королевское блядство. Она потомок их, последняя проклятая подданная распроданного за грехи тридесятого королевства. Заблудившаяся по доброй воле дочь мерцающих демоническим светом к концу разнузданно-похотливого царствования приторно-ласковых фей. Тех, что лишены были когда-то девственности единорогами, пришедшими неожиданно с Севера. Буквально изнасилованы ими. Теперь и те, и те мертвы. Звучит заупокойная месса в отдельные избыточные человеческой любовью дни. Над скотомогильником единорогов, который до боли прекрасен. В лесах его легко найти по запаху. Над темной пропастью [земля обваливается неожиданно, у края рекомендуется быть осторожнее] стоит аромат разлагающихся сказочных животных (период их полураспада – вечность, рог не гниет). Запах твоих духов. Над ним сияют самые яркие звезды. Одиноким путникам кажется даже, что это фосфорицируют кости. Освещая фигуру ее, в молчании вдыхающей тлен и вздыхающей по самой себе. Солнце там не садится за горизонт, а ложится – словно леди перед совокуплением. И также встает. Заливая окрестности медом и патокой. Перед тем же, как оно сдернет с тела шелковые покрывала, облака, словно русло иссохшей реки, заполняются тоненькими ручейками янтарной воды. Узор на рассвете призван напоминать о ставших легендарными днях, когда еще не существовало понятия греха, а переспать с единорогом любая почитала за честь. И чем моложе – тем с большей вероятностью, что станет блядью. Но блядство было прекрасным и не подсудным. Божественным. Ее пра-пра-матерь, к примеру, переспала с подобным священным животным в десять своих неполных волшебных лет и это был счастливейший день в ее жизни.

Или ей снится все это?

/Наша маленькая блядь в сомнамбулической прострации пишет письма в комнате на втором этаже. Встает и разгибает свое прекрасное тело, хрустят все косточки, потягивается, зевая во весь рот. Достает из холодильника красное, холодное, склизкое. В ее ладошках оно подрагивает и сильно парит. Пританцовывая под инфернальные мелодии она бросает кусок на стол, на разделочную доску и, качая головой в такт музыке, разрезает его вдоль или поперек так, что видны сосуды и камеры – это сердце. В следующие пять минут тоже самое она проделает еще с одним кусочком, затем сшивая все четыре нарезанных в грязно-серое месиво разноцветными нитками, и поставит его в морозильник. Еще через пару часов как во сне в пару движений она вытащит его, и, с любовью целуя сердца, ставшие ледяным камешком, с размаху бросит об стену. Полет их будет слишком красив для нее, потому она, печально улыбаясь, отвернется смотреть на Луну. Ведь даже Луна не так прекрасна, как разбивающиеся, сшитые по живому – ее и его – сердца. Вдребезги, в ледяное крошево, в разноцветную нотную гирлянду, в кровавые ошметки чувственной гаммы. Когда-то – но она уже не помнит этого – она любила играть на фортепьяно гаммы, слева направо и справо налево, учась на пятерки в школе. Теперь же наша маленькая блядь стоит и смотрит, сдерживая слезы, на холодный до ледяного ужаса пестрый ковер под ногами. Но кто-то наверху играет волшебные гаммы, и она, великолепно держа нездешний ритм, танцует на камнях, как гуляют в горах у озера, у моря далеко-далеко на Юге. Наша маленькая блядь замерзла очень, ее хрупким ножкам холодно, между прочим, и она не снимает, а сдергивает свое почему-то сегодня длинное платье через голову и в одном нижнем белье расправляет теплую постель. Пора в кровать, говорит себе наша маленькая блядь, и незамедлительно ложится спать…/

Луна появляется вслед за звездой с обязательным для Луны отставанием. Как будто далекий рыбак наверху вытягивает из моря огромную круглую рыбину, больше него самого в тысячи раз. И, чтобы Рыба-Луна не сорвалась пусть даже с заговоренной ведьмами лески, он читает молитвы, одну за другой, продавая душу свою, жен и детей, родственников и друзей высочайшим Богам [наши Боги – их дети]. Чтобы не сорвалось. Все за Улов. Любую молитву любому гиганту, титану, музе или божеству. И небо полнится его хриплым голосом, доносящим со всех четырех сторон света святую молитву, слов которой не разобрать. Все – за Улов. Нельзя не упасть на колени в эти минуты, и, не опустив голову покорно, не сказать своим феям – рубите ее, отнесите меня далеко за леса и моря, и там положите у озера, где гуляют дорогие моему сердцу наяды. Готов отдать себя, все таланты свои и счастливое будущее, прошлую, настоящую любовь и любовь, о которой грежу, за то, чтобы увидеть их, наконец, и прикоснуться губами к волосам одной из них, когда та проговорит неповторимым своим шепотом, хитро и по-детски улыбаясь: «Теперь – твоя очередь. Ты ищи». С моих уже посиневших губ срываются молитвы, проклятья, признания в любви и ненависти. Я словно бью словами в литавры, так хочется проснуться. Ради чего готов убить ее, себя и всех вообще на свете. У бушующего морского побережья на Востоке разбит Богами сад, деревья в котором дают сплошь ядовитые плоды, величиной с кулак. В стоящем рядом авто через лобовое стекло отчетливо вижу лицо ее, ядовито-белое, бесстрастное как мелодия. А рядом… кто-то неизвестный, кого не разглядеть. В одном из старых снов я провидчески увидел двойную измену ее с такими же телами, чьи пластилиновые стертые лица меня пугали. И это было так давно, что я уже не помню ни чувств, мною испытанных, ни сбивчивых слов и рыданий девочки. Срываю с дерева плоды, надкусываю и кожица с придыханием лопается, чувственный сок отравой течет по губам, оставляя с шипением белесые следы на моей коже. Падая навзничь остывающим трупом в этом своеобразном Гефсиманском саду – я переворачиваю [и это мне не легко дается] страницу книги со строчками «Я ненавижу людей. Я стала в последнее время жестокой». И божественно-белоснежная страница переворачивается-таки. В смерть.

Или ей снится все это? И еще много-много других сновидений, а он сидит рядом у изголовья и горячим дыханием согревает виски, зацеловывая шею… Пока наша маленькая блядь погружается в небытие, во сне расправляя руки, будто летит в неизвестное царство, где она фея, он растирает ей ноги, чтобы только ей было хорошо. Он не чувствует, по счастью, ничего, он словно робот-tonight, с прострелянной гаубицей, или чем-то подобным, грудью навылет. Белыми монетами звенит в степной предпогребальной тишине рассвет. А перед самым рассветом слышен взрывающийся радостью и срывающийся то и дело в простые на самом деле (но сложные для ушей человеческих) мелодии язвительный смех: это сверхсокровенные нимфы Дикого Запада танцуют на лесной поляне насмешливый свой менуэт. В ускоренном темпе. Как в кино, когда пьяный механик путает скорости. Они празднуют дни бракосочетания свои [или несбывшееся наше в этом мире, но состоявшееся в Том Самом Времени?]. И это невероятно смешно.

И это – красиво.

картинки: (с) Dan Witz, Paul Himmel, Walfred Moisio, Tony Notarberardino, Ferdinando Scianna, Dan Witz

lost highway blues [тайна невидимого ножа]

Sat, 03 May 2008 17:24:43 GMT

Некто полосует наше мироздание очень-очень острой бритвой. Словно освежовывает тушу обоюдоострым ножом. Тушу прекрасного и молодого создания. Отслаивая лучшие куски от костей, разрубая сухожилия, сдергивая с мяса кожу… В сухой ночи, окутывающей автостопщика колючим и неприятным холодом, нож этот особенно прихотливо режет небо вдоль трассы. Внимательно и со вкусом разрывая дорожное полотно на лоскуты. [Как неизвестный приснившийся в давнем сне маньяк, долго и сладострастно убивающий свою возлюбленную в подвале дома старинного городка. Падающее навзничь тело и взмывающий то и дело в темноте поблескивающий, словно радостно исторгающий из себя букет фотонов, длинный красивый нож. Разделка туши Лауры или Беатриче происходила в липкой и навязшей на зубах тишине, прерываемой изредка усиливающимся жужжанием ламп.] Небо рассечено надвое. Кончиком ножа надрезана тонкая красная линия с капельками крови на раскрывшейся влагалищем ране. Линия идеально ровно делит поданное на железном столе небесное тело от ее лобка до лба. Белой своей центральной полосой разметки хайвэй тоже напоминает леди, но стиснувшую в испуге ноги, даму, над которой вот-вот совершат насилие по приказу Макбета. И поворот шоссе – не что иное, как отброшенная в усталом изнеможении ее подрагивающая правая уже после произошедшего. Магистраль – сон, дымчатое безрассудное видение на грани между сном и явью: фура дает себя увести влево неведомому Богу сна, горячо нашептавшему в уши дальнобойщику его самые страшные иллюзии и показавшему за секунду перед тем, как тот вывернул руль, самые глючные картинки. Машину как в замедленной съемке выносит в поле, и она скатывается в помертвелой ночи на обочину, едва-едва не перевернувшись. Я еще слышу мат водителя, везущего меня и свою жену на заднем сидении этой дуре-фуре навстречу [навстречу смерти], выбрасывающего в ругань свой адреналин, страх и облегчение, что лобового столкновения по чистой случайности не произошло. Остановка другой фуры в помощь. Он умер? Или просто заснул?

Молнией расстегивается замок на спине воркующей глупости влюбленной красавицы в подвале перед тем, как над ней занесут в тусклом свечении свечного огарка или полуразбитых флуоресцентных ламп секиру. Или опасно остро заточенный нож. Молнией же расстегивается замок трассы собачкой-фурой с заснувшим или умершим от остановки сердца водителем за рулем выпадающей под гору в сторону. Разрезается на две идеально ровные ночные полосы, как нож рыбное брюхо. Невидимый нож свистит, рассекая/лаская воздух лезвием, до судорог, до содрогания доводя ночное шоссе, когда еще чуть-чуть и левая и правая части дороги разметаются в стороны согласно белой полосе. Трассу разметает со всеми ее фурами в стороны также бесстыдно, как ноги вдрызг пьяной кабацкой шлюхи, расхристанной зашедшим переночевать путником прямо на грязном столе таверны с покосившимися дверьми и окнами в полупрозрачной волшебной столице.

Город в едва намечающихся сумерках пугает соцветьем кислотных огней, заливающих улочки, мостовые, проулки и тупики. В игорных домах, кафешках и угрюмых ресторанчиках играют в карты на инцест. Играют с забывшими самих себя чужаками шулера, монстры из старых голливудских хорроров. На самые сокровенные твои желания, от которых бежишь даже во сне. Бежишь сломя голову, но и часы спустя уже ближе к предрассветной поре не двигаешься с места, словно врастая в скамейки у карточного стола. Ты проиграл. Ты играл на желания, и ты проиграл. Упав тут же в пару обхватов спутанный лианами, толстыми канатами, руками ее, оцепенелый от взрослых объятий, как в железных цепях перед средневековой казнью. Как будто накинули на тебя склизкую сладко-вонючую ткань, от которой задыхаешься. Путаются ноги, руки в тесном животном соитии двух родных зверьков, визг, слюни, хрип, похрюкивания и просто сжатые до предела бешенным взрывом запрещенного наслаждения звуки, рот ищет рот под хохот банкомета и картежников…Сладко в длинном танцевально-балетном па вдавливаться в илистое дно омута. Лежать на слишком мягких – до одурения – подушках, перинах у всех на виду с ней вместе.

И потом нас вновь выкидывает в уличное запустение. К странным кривым комнатам и безлюдным кабакам… Столица сновидений – сумрачная, мрачная, красочная, переливающаяся в лучах незнакомого светила, осколки лучей которого, тусклые как матовые отблески свечного огарка перед тем как потухнет, таскает, разбрасывая по площадям и улицам, ветер – его можно пощупать рукой: медленный, густой, кем-то уплотненный воздух, стеной, солдатскими рядами/слоями холода марширующий по городу и испаряющийся на его периферии. Идем по городу, впитывая звуки, тени, самоцветные блики, неизвестно откуда взявшиеся, скрадывая кусок за куском надрезанные ломти миража в подсознание – город целиком, полукругом недоеденного свадебного торта со всеми его похотливыми, сладостными запретными желаниями и их сонной визуализацией. Его необыкновенные дома – жерла вулканов, выворачиваемые наизнанку человеческие внутренности, раскрытые рты, до бессознательного возбуждения доведенные женщины – впускают в себя, открывая, размахивая буквально дверьми, пожирающие, впитывающие путников, ресницами салунных калиток схлопывающих запоздалых всадников, как меня с ней вместе…

Подземный под ним некрополь. Гробы нового кладбища свисают сломанно-сгнившими досками сверху, земля не сыпется, а забетонированной массой нависает пещерными скатами и шероховатым от костей и черепов потолком. Земля расслоилась в минуту или ее нарочно расслоили тем же разделочным ножом, что превратил ночное небо из красавицы в пару окороков, грудинку и голову, связанных неизвестным маньяком в кули, вокруг которых, непонятно почему для стоящих в билетной кассе железнодорожного вокзала людей, летают мухи – и кладбище разъяли на то, что ново, и то, которому не меньше тысячи лет. Древние усыпальницы королей перемешаны в подмегаполисных катакомбах с изящными памятниками и эстетскими крестами XIX века, падающими на старинные надгробия сверху раз в несколько десятилетий. Необыкновенно светло! Свет мягкий, ниоткуда, щекочущий глаза и кожу. Бродил по подземному некрополю. Под ногами шуршала желтая пыль. Внезапно я побежал, и в несколько прыжков перескакивая как безумный с памятника на памятник, от склепа к склепу, вырвался-таки наружу.

Музыкальные вспышки цветной поверхности сна сродни оборванным крылышкам бабочек, в шизофренической беспорядочности рассыпанных на дорогах утратившего былую мощь и живительную силу великого города, брошенного когда-то народами. Способного теперь лишь сниться в промежуточных, предрассветной поры, сновидениях. Пугая человека, привыкшего к ровно положенным предзакатным краскам или точным, но блеклым картинкам утренних часов, самоцветьем камней. Камней, дождем просыпавшихся из вспоротого брюха зарезанной небесной принцессы. Исполосованной лезвием ножа красиво-безжалостно в кровь, в мясо, в неживую гниющую плоть. Надрезанную поначалу для нее больно, так что крики и вопли ее мог заглушить лишь гул майской грозы. Затем препарированной уже с патологоанатомическим стоицизмом на металлическом разделочном столе, с полнейшим равнодушием к ее былой красоте, к форме лица, грудей или бедер, сводившей с ума поэтов древности. И, наконец, с деловитым спокойствием мясника освежеванной и повешенной несколькими частями туши в морозильнике, где нет более никаких изысканных очертаний, «изящных дуг бровей» или «мраморной белизны», а только иней, запекшаяся кровь и стальное бессердечие ровных линий утилитарного века. Дождем самоцветов, благоухающих амброй, ливнем, неожиданно ударившему по занимающимся любовью забывшим все и вся мужчине и женщине, драгоценностями из лопнувших бус, разбитых и искореженных ожерелий.

Нож, рассекающий нашу жизнь, мир вдоль и поперек, то секирой надвое разделяющей чью-то безупречно-вечную любовь, то просто отделяющий несколькими необыкновенно мастерскими и точными ударами ночное небо от дорожной полосы, то вспарывающего этому самому небу брюхо белой дорожной разметкой, выкидывая играючи металл машины с живым человеком вправо или влево….Невидимый нож этот всегда беспристрастно выполняет свою бестолковую, прекрасную и омерзительную, работу. Иногда, правда, он, издевательски манерничая, словно случайно задев, не хотя, но больно-больно кольнет твое сердце. Неожиданно найденным тобой образом. Или же фразой, тепло закутавшейся в текст Музиля: «У человека есть вторая родина, где все, что он делает, невинно». Или же процитированным Прустом отрывком из стихотворения Гюго: «У мертвых краток срок: Они у нас в сердцах скорее истлевают, Чем в глубине могил». Или же десятком маленьких незаметных картинок, бриллиантовыми камешками тех же сломанных колье и ожерелий [убийца, яростно кромсающий красавицу ножом, даже не заметит, может, тех драгоценностей, которые он, будучи эстетом, сохранил бы для собственного наслаждения в интровертной клаустрофобной тишине разглядывать и вспоминать запах жертвы; но из тех же эстетических соображений высшего порядка он лучше нанесет по ее телу 20-30 прекрасных по форме размашистых удара – и если его второе, невинное, я вылетит Психеей посмотреть на его преступление со стороны, то – пару мгновений спустя безусловно ужаснувшись – не сможет не покачать головой в восхищении элегантно-идеальными ударами в сердце, шею, ложбинку промеж грудей и оставляемыми отблеском лезвия световыми дугами, всего только в несколько секунд десятками наложенными друг на друге], шокирующих своей болезненной или напротив очень-очень доброй красотой даже самые замшелые, протухшие и вонючие души.

Возможно, именно таким вот ножом неизвестный с великолепно поставленным сценическим движением орудовал над нашей реальностью в тот момент двухгодичной почти уже давности, когда после августовского безумия она провожала меня до станции, и, сидя на заднем сидении старенького автомобиля ее трагически погибшего семь месяцев спустя отца, она, одетая – я уже смутно помню – кажется, во все черное: юбку, туфли и кофту, поминутно поглядывала на меня и в заднее зеркало авто, чтобы детское ее извращенное чувство не было распознано матерью или братом. Сжимала правой своей неожиданно сильной рукой мою левую. До сумасшедшей боли сжимала правой своей неожиданно сильной рукой мою левую. И изо всех сил стараясь не разреветься, отчего глаза ее были открыты неестественно широко, громко шептала, напряженно выталкивая буквы и их сочетания в сопрелый воздух салона: «Я тебя хочу. Прямо здесь и сейчас. Хочу…».

красивые картинки: Stina Persson, "Streets of San Francisco" by Fred Lyon, "Alone" by Henri de Toulouse-Lautrec, Antonio Gaudi, unknown, "Sisters" by Frantisek Drtikol, "Young Christian Martyr" by Paul Delaroche, Alphonse Mucha, "Der wolkenmann" (Gemalde graficen lithos, "Jugend Magazine"), MM, и пара кадров из фильма "The Tragedy of Macbeth" by Roman Polanski.

убей все красивое

Sat, 19 Apr 2008 12:08:24 GMT

Тлеющие в памяти картинки. Девочка, оборачивающаяся на меня в полутьме, пристально всматриваясь. Раскачиваясь на стареньких качелях в осеннем свечении. С размеренным скрипом, невыносимое адажиетто. Как скрип уключин лодки – вынимающая душу мелодия. Вызывающая горечь утраты священной реликвии, некогда стоявшей в древнем храме, но бесследно исчезнувшей.

Уистлеровская бабочка – красота как подпись. Мерцание маленькой девочки. Растворенная в парящем воздухе кинокартина, из-под которой неожиданно выдернули киноэкран. Живое кино, помещенное в четырехмерную реальность. Расцвечивающее пространство стразами, каменьями, брызгами, но, более всего, графически выдержаной гаммой черного, белого цвета и полутонов. Отыскать границы видимого и неизвестного – вещь невозможная. Линии ее лица сгорают протуберанцами, неразличимыми, но ощущаемые взглядом, в темноту. Ночь, чудовищное божество, эротичное в стрекоте закольцованной змеи, гигантский питон, глотающий самое себя, ночь, кусающая хвост свой в оргазмическом содрогании – ночь, пожирающая ночь – рабски внимает жертвенному огню, «кишащему» мириадом свечей ее тела. Пламя, снедающее девочку изнутри, ослепляет. Очертания еще были подвешены акведуком над ночью, но уже таяли. Таяли. Тело, очерченное резаком, тщательно вырезанное кем-то из цельного куска мрамора, выдыхалось в бесформенную массу. Глаза плыли в целлулоидном сиропе полумесяцем в колодце. Цвета кипели в сумраке прохладным светом.

Ночь, кусающая себя за хвост. Картина, повисшая в воздухе. Надсадный горестный вздох. Рампа погружается во тьму. Следует веерное отключение светлячков, скользящих по наэлектризованной коже. Самовоспламенение – в дым. Сожженная сыпется пеплом. Мультиэкраном транслируя красоту, единовременную, халифа на час, совершенство в непринужденных жестах. Самоубийство прекрасного: девочка вызывает своим появлением момент – он длится вечность – когда красивое должно быть исстреблено.

[… колодец подергивается дымкой. Луна падает в шахту с водой и тонет всплесками. В черный квадрат – пустой экран – бросают драгоценности дети Богов….]

… «Чтобы родиться заново» - она говорит телом. Обжигающий шепот ниоткуда: «убей все красивое, убей все красивое, убей все красивое» и «не люби, не люби, не люби, не люби, не люби».

красивые картинки: "Portrait of a young woman" by Gustav Klimt, "Opera of the Winds" by Margaret Macdonald Mackintosh, "Little Red Riding Hood" & "Fashion 1 Issey Miyake" by Sarah Moon, "Isolde" by Aubrey Beardsley.

март 2008

Дендизм осатаневшей от скуки суки

Wed, 02 Apr 2008 15:45:33 GMT

«Мадемуазель»/«Mademoiselle» (1966) Тони Ричардсона

«Тогда ошеломленной Агате предстало неожиданное зрелище: сумасшедшая,
которая, вся корчась, становится перед зеркалом, гримасничает, дергает себя
за волосы, скашивает глаза, высовывает язык. Ибо не в силах вынести
остановку, противную ее внутреннему напряжению, Элизабет давала выход своему
безумию в дикой пантомиме, пыталась избытком нелепости сделать жизнь
невозможной, сдвинуть отведенные ей пределы, достичь мгновения, когда драма
исторгнет ее, не стерпит ее присутствия.»
Жан Кокто, «Les Enfants Terribles»

…Псиной верной ползает на лесной поляне ночью, пресмыкаясь перед хозяином….Та, что пару дней назад прижигала сигаретой распустившиеся яблони цветы, кружит в сумерках у воды, выгибая грудь, приподнимая подбородок, воет….Поэзия жестокости. Красота садизма. Героиня, рафинированная эстетка и интеллектуалка (Жанна Моро), новенькая учительница, буквально выставлена в витрине брутального – грязного и вонючего – французского села. По деревенским дорогам хлюпает, наступая в ручейки и лужицы черными лакированными туфельками. Чистит их черными же тонкими ажурными перчатками – чтобы не запачкаться. С хорошим вкусом и приятными манерами, способная нравиться многим, она, тем не менее, предпочитает маску непроницаемую, отпугивающую мужчин агрессивной фригидностью, если таковая возможна в принципе. Пряча за тщательностью и аккуратностью элегантных нарядов, восхищающих неискушенную публику – в подавляющем большинстве своем деревенских баб и мужиков, не разбирающихся в нюансах прекрасного – звериное нутро. Животную, жадную до сексуальных перверсий, чувственную до беспредела первобытную натуру. Фильм это игра на контрастах, на столкновении трех «Я» Мадемуазель (позвольте мне писать ее с заглавной буквы): «Я» рафинированной сельской учительницы; «Я» садистки, убийцы, монстра, извращенное «Я» мутирующей во что-то гнилое, упадочное, «Я» женской темной половины, «Я» femme fatale; и, тесно связанное со вторым, «Я» мазохистки, сверхслабой женщины, готовой растянуться пластом перед самцом по первому же его свистку. Элегантная кинематографическая мразь. Созданная гомосексуалистом и бунтарем Жаном Жене и любимой феминистками смакующей эротизм Маргерит Дюрас. Сфотографированная режиссером в пейзажах французской глубинки с некоторой даже симпатией. Так, что временами экран звенит в поэтическом напряжении от изысканного лиризма любовных сцен.

«Другим людям вселенная кажется благопристойной. Благопристойной считают её благопристойные люди, потому что их зрение выхолощено. По этой причине они боятся непристойности. Они не испытывают ни малейшей тревоги, если слышат крик петуха или видят звёздное небо. И вообще, они признают "плотские утехи" лишь при условии, что эти утехи пресны. Отныне для меня стало ясно: я не люблю того, что называют "плотскими утехами" именно потому, что они пресны. Я люблю всё то, что считается "сальным". Однако меня нисколько не удовлетворяет, скорее наоборот, обычный разврат, поскольку при нём пачкается только сам разврат, а некая возвышенная и абсолютно чистая субстанция всегда остаётся нетронутой. Разврат, который я познал, оскверняет не только моё тело и мои мысли, но и всё то, на что он обращен, и прежде всего, звёздный мир... Луна напоминает мне о крови рожениц и менструальной жидкости с тошнотворным запахом…
…Палач бьёт её, она равнодушна к ударам, равнодушна к словам богомолки и погружена в смертельную агонию. Это не просто эротическое наслаждение, а нечто гораздо большее. Но безысходное. И тем более это не мазохизм, и эта экзальтация столь глубока, что её невозможно себе вообразить, она превосходит всё. Симона умирает от одиночества и бесчувственности».
Жорж Батай, «История глаза»

[Разброс способов ухода из «Мы» в сверхценную идею эстетического превосходства, чрезвычайно хрупкую, но тем желанней, в XX веке широк как никогда. От мазохистской влюбленности в смерть детей-эстетов Кокто до холодного садизма красавиц Бунюэля. Что объединяет их: Арто, Жене, Сада, Пруста, Уайльда? Деструктивное начало? Смерть красоты? Сексуальный подтекст умирания прекрасного? Эротизм эстетизма?] Она ненавидит людей. Презирает. Ее брезгливость высочайшего порядка: почти бессмысленная по силе отчуждения. Цвет Мадемуазели – черный. От туфелек до блеска влажных зрачков при пожаре… Она видит мир черным. Выкрашенным густой ароматной краской, которая засыхая блестит. Картина мира «Цветов зла» Бодлера. Гиньоль. Нечто мрачное, вязкое, мерзкое, чуждое свету. И манящее скоморошьим вульгарным задором. Сломанные куклы, обломки которых – разбитые головы, ручки и ножки – так приятно хрустят под ногами. Сломать, убить, разрушить, плюнуть, задавить, загадить, испортить, изнасиловать. Трахнуть Красоту. Выебать Прекрасное. Дойти до точки, когда слишком красивое гниет. Мадемуазель – эстетка. Не включенная в общность людей. Но и не выключенная. Живущая отдельно. Наедине. Одиночество, что она лелеет, и заложницей которого становится, сводит с ума, одновременно поддерживая любимый ею огонек сладострастного упоения самой собой.

Франсуа де Сад наоборот. Нечаянная декадентка. Мессалина. Персонаж извечных сюжетов «леди –мужик», «госпожа-слуга», «интеллигентка – быдло». Многовариантность трактовок запутывает. Быть может, несчастная, чью душу высосало одиночество? Может быть, девушка, не умеющая жить среди людей? Одиночка. Одна. Саломея, влюбленная в себя и в злое? «Черная вдова», пожирающая любовников? Чье силовое поле – ледяная ненависть к живому. Ненависть, тщательно ею скрываемая, как перчатки и спички в бюро, доставаемые по ночам в моменты, когда извращенное в одиноком существовании либидо выползает скользкой змеей наружу. Выползает в разрушение, сублимируя похоть и страсть к итальянскому лесорубу в ядовитую патоку, разъедающую все, что попадается на пути. Вот она с удовольствием целует лепестки цветущей яблони, и прижигает затем их сигаретой. Осторожно набирает в ладонь горсть перепелиных яиц, и давит со сладким вздохом на устах. В эти особенные минуты, когда на экране-в жизни-в грезах-на страницах неприличных книг дама в черном, в ажурным перчатках, надеваемых ею в ночь преступлений, в одной из пар лакированных туфель (слишком распространенный фетиш) уничтожает красоту, из недр вашего «Я» поневоле вырывается «Оле!»

Все, что исходит от Мадемуазель сродни черной магии. Изощренные моральные издевательства над сыном итальянца, чувствующим ее слабость. Над Бруно, желающим ей понравиться. Над тем, кто догадывается об ее тайне, и улыбается втайне про себя. Первоначальная причина элегантных мерзостей – безысходное отчаяние ревнующей страдалицы. Но одиночество и эстетизм, в конце концов, за ручку подводят ее к пропасти: на дне простирается мироздание в темных оттенках, будто усыпанное ее же собственными туфельками, поблескивающими каблучками. Линия красоты, выжженная холодом тупого безразличия. Чистая, филигранная в своем бесстыдном обнажении линия прекрасного, которой она следует, эта та самая знаменитая красота зла. Дендизм осатаневшей от скуки суки. Она играет. Играет, открывая шлюзы речки, дабы та затопила поля сельчан. Играет в поджоги. Играет в отравления, в яд, в агонию животных. Играет в секс, в унижения, пробуя на вкус и на ощупь. Прикасаясь к смерти, улыбаясь разрушительным делам своих рук. Она даже потягивается в эротической истоме, видя, как итальянец, которого односельчане-французы подозревают во всех бедах как чужака, голым по пояс вламывается в горящие сараи. Как маленькая девочка мысленно хлопает в ладоши: «Еще! Еще!» [так Честертон писал о детском восприятии восходов Богом] – элегантная тварь придумывает новые беды, одновременно желая зла Ману, и его самого. Следует ли за преступлением экстаз? Чувствует ли она эротическое наслаждение убивая? Любит ли зло в действительности? Или она всего только закомплексованная женщина, не знающая, что делать с мощью собственного либидо, пока в ней не проснулся азарт переступившего мораль и совесть. Азарт стервы, готовой уничтожить любимого мужчину. Азарт игрока, возбужденного победой, пусть даже тайной. Каковой, возможно, испытывает маньяк, истребляющий девочек в городских кварталах. Азарт убийцы, возвращающегося на место преступления. Азарт хищницы, желающей взглянуть жертве в глаза перед тем, как растерзать ее, мурлыча от удовольствия, захлебываясь в крови.

Возможно, также азартна Мадемуазель, когда идет на случку с мачо? Но, может быть, тогда игрок-эстет Дорианна Грей сбрасывает шкуру Багиры, превращаясь/возвращаясь в ту, кто она есть на самом деле: смущенную испуганную девочку. Не любимый учительницей Жиль де Ре перед нами, не женское супер-эго, а конченная мазохистка, раздавленная мужскими взглядом/волей/желанием. Она, будучи удавом, невинным кроликом глядит ему в глаза, пока его змея переползает на ее запястья. Перед ней лежало мироздание, которое она с наслаждением топтала каблучками. Перед ним она готова сама пасть на траву и пресмыкаться. В эти сумеречные часы она – хрупкая фея, отдающаяся фавну. Садизм ее мира, переполненного черными туфельками, наконец, переворачивается песочными часами в радость подчинения. В упоение влюбленностью. В эйфорию прикосновений, временами платонических, но чаще – чувственных. На мир падает тень. Грядет последняя игра: любовно-сексуальная, в хозяина-собачку, в предсмертную влюбленных ночь. В соловьиное пение, в ливень, заливающий тела, в надтреснутое постдождливое спокойствие, в красивейшие и жесткие сцены у задыхающегося от нежности лесного озерка. Лиризм предфинальных эпизодов, полных печального совершенства, выворачивает наизнанку кинофильм. Мадемуазель растворяется – пусть и на время – в мужчине, природе, блаженстве. Мадемуазель счастлива подчиниться хотя бы даже следуя правилам игры. Мадемуазель, выбравшая линию элегантного одинокого существования, полного злобы, отторгающей омерзительный для нее мир людей, готова стать никем и ничем, если то будет угодно ее Богу – итальянцу, жутко хохочущему мачо, тупому неэлегантному неинтеллектуалу. Мир замер и встает на цыпочки, боясь спугнуть чудо мгновения, когда ее лицо покрывают поцелуями. Любовь отрубает Саломее руки/ноги, лишая власти, воли, своего «Я». Влюбленность кислотой и щелочью растворяет ненависть и эстетское стремление изуродовать красоту. Радость, что любимый рядом, рвет в клочья страсть к деструктивным играм. Но не надолго. Не навсегда. Пока лишь «ночь нежна».

Потому что после наступает утро. Черное, блестящее, удовлетворившей свою похоть Мадемуазель. Утро возврата/бегства в тронутое тленом и разложением затхлое «Я». Утро ожесточения брошенной псины, засыпающей изможденной не раздеваясь. Летнее утро, несущее своим спокойствием предчувствие опасности и торжество смертельной тишины.

Об еще одной фильме с Жанной Морой в роли стервы я писал в прошлую страшную зиму.

Субтитры качества "какое уж есть" здесь.

Будут проблемы со ссылками e-mule - ищите в нем просто Mademoiselle (1966) и обрящете.

зеркальное [Узник замка If]

Sat, 15 Mar 2008 08:28:08 GMT

Я помню тебя с детства. С тех дней еще, когда ты сама себя не помнишь. Большие глаза ребенка. Выглядывающего с любопытством из-за деревенской печки. Застенчиво-прекрасное невинное дитя. Нечаянным взглядом нанесла тогда раны детскому сердечку. Такая малютка как ты не должна была рождаться на белый свет. Он мутный: перевернутая вверх тормашками грязная лужица. Надо было остаться там, в зазеркалье якобы несуществующей страны. Представь – тебя не было бы. И я, стоя у зеркала по утрам, иногда, но только не очень часто, в глубине его – позади себя – угадывал бы абрис твоего лица, и слышал зеркальный отзвук смеха – неестественного, но как будто очень знакомого. Прожил бы лет 30, нет, даже 35, прежде чем спуститься в загробное царство смотреть из зеркал эту жизнь как кино – вместе с тобой. А до тех пор в любом отражении видел бы два лица: свое и тень другого. Покрытого ледяной кромкой, мертвенно-бледного. В картинах художников XIX века искал следы твоего бытия. Твоего… Но я бы не знал, кто ты? – Преследующая меня по утрам, смеясь из зеркала. Кто та, живущая во мне, глубоко-глубоко внутри, по винтовой лестнице, в двадцать тысяч пролетов вниз? В немом кино угадывал бы присутствие твое, роль твою, твою жизнь. Сидел бы в кинозалах и даже в блокбастерах обнаруживал бы твои следы … Вот, кто-то промелькнул в этом, и в этом, и еще вон в том кадрах! Ты видел, ты видел? На меня бы смотрели с сочувствием – небритое лицо алкоголика. А мне было бы все равно. Я покупал бы диски и запиливал их до последнего: где же ты, где же ты, где же ты…. Неужели опять показалось? Но нет, находил бы актрис, неизвестных никому, непонятно откуда взявшихся. Распечатывал фото и вешал их на стену… Потом в беспамятстве, в гневе, в ярости рвал бы эти снимки на части. Каждый раз, слушая музыкальные хиты, мне делалось бы больно отчего-то… И я бы не знал отчего. Просто тебе бы понравилась эта песня, тебе бы точно понравилась эта песенка – если бы ты родилась. Но ты, отчего-то, не пожелала. Детство мне показалось бы полной бессмыслицей, я смотрел бы на всех, как на плохих киноактеров. Тебя не было бы рядом, и все потеряло бы свой звук, цвет, запах. Но иногда, тасуя фотографии друзей и знакомых, натыкался бы на снимок странной девушки. И никто бы не мог объяснить, откуда он взялся. Не сестра. Не жена. Не любимая. Откуда он взялся? Я не слушал бы их, рассматривая карточку – черно-белую, выцветшую от времени. Женский портрет, неизвестной… Неизвестной ли? До боли в глазах и висках вглядывался бы в ее черты, силясь узнать, увидеть, кто это, кто это, кто это…. А это была бы ты!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Но ты бы ничего мне не говорила, молчала бы у себя в тишине перед экраном, перематывая лучшие и самые интересные места кинофильма. И плакала…. Правда? Ты бы точно плакала в особенно трагичные моменты, пронзительные эпизоды. Переживала бы за меня там, да? В 32 года посмотрев в зеркало я увидел бы смертельно больного лузера. Глаза защипало бы от слез… И вдруг из глубины серебряного озера извечная девушка, сводящая с ума с рождения, глянула бы печально. Тебе было бы жалко меня в такие минуты. Но ты ничем не могла бы помочь – проводила бы только ладонью по экрану, время от времени, словно бы гладила по щеке, мол, любимый, все будет хорошо, лови момент, приходи ко мне уже скорее.

Настали бы дни, когда я бы начал пугаться зеркал, луж, льда, окон, любых отражений. Потому что отовсюду, буквально отовсюду падали бы на меня изображения твои, картинки-картинки-картинки….Я сходил бы с ума. Менял психиатрические клиники одну за другой. И лучшие умы разводили бы руками. А я хватал бы руки психоаналитиков, исступленно целуя их, прося сказать, какое имя называл я во время сеанса гипноза?! Женился бы я? Ну да, пожалуй. На подруге детства, которая, думая, какой я странный, влюбилась бы в мою странность, рано или поздно. Нарожала мне кучу детей, мальчиков и девочек… В девочках, конечно, я попытался бы отыскать тебя, и конечно же – опять безрезультатно. Хотя что-то такое… такое… в младшенькой. В ее серо-голубых глазах. Иногда. В предсмертье сумерек мелькало бы… Лицо… До боли знакомое, грустное, чуть насмешливое - не принимай ты все это так серьезно - и все же печальное…Смотрела бы на меня из глубины невинных глаз моей дочери, заглядывая в самые мои глубины, сохраняясь там картинкой. К 35 годам я запомнил бы все твои черты: точеные, хрупкие, ломкие, ненастоящие, матовые тона, пастельные цвета и… дыхание. Я очень любил бы Эдгара По за один рассказ его. За всего только один. Который был бы для меня дверцей волшебной, разрешающей невозможное: ты там, там, там…. Смотришь в меня. А я даже не знаю, кто ты. И бесконечно красиво схожу с ума.

О, если бы ты не родилась, я, наверное, прожил бы недолго. Тяготея к смерти – сорвать портьеры, вскарабкавшись по ним к потолку посмотреть за кулисы. Если бы ты не родилась – ничего не пропало бы. Не было бы ни любви. Ни нашего детства. Ничего. Ни веселья, ни сожаления, что оно – куда-то ушло. Не было бы твоей, маленькой девочки, одинокой просьбы в ночи: если ты не приедешь - я тебя возненавижу. Никто бы не умирал у тебя, и тебе не было бы от этого плохо. Если бы ты не решилась в который уже раз на нелепое существование в нашем мире, то не была бы такой, как сейчас. Не жалела бы себя сто тысяч раз на неделе. Не раздавала бы радость свою просто так – берите не глядя! Ты, человечек из моего зеркала – из моего! – не стала бы чьим-то другим отражением. Принцесса волшебного зазеркалья, не опустилась бы до просто того, чтобы стать обыкновенной…чьей-то… женой, любовницей, подругой. И все было бы у тебя… «ха-ла-со!»

У тебя, но не у меня. Я бы, конечно, бесконечно красиво сходил с ума, не понимая, что это, на хуй, за жизнь без тебя, то есть вообще без тебя, понимаешь, в мире, где тебя никогда не было, нет и не будет. И я согласен на это, я принес бы себя в жертву любому Богу в любых эмпиреях прямо сейчас, только переиграть бы все назад, по нулям барометры, диаграммы и скорости. По нулям. Все назад, заворачивай, поворачивай. Прекращаем мир, заканчиваем жизнь. Конец, друзья, тут один чувак решил все переиграть, вернуть ее назад обратно в зеркало, а сам прожить лет 35 небритым ничтожеством, психом, полнейшим чмо без нее. Только бы ей было там «ха-ла-со!» И тут все, конечно бы, закивали головой, как же, как же, святое дело, рассовываясь по гробам - родиться заново и прокатиться в каретах по той же колее…

Чтобы кино имело свойство заканчиваться, должна остаться музыка, мелодия-сирота, сыгранная на клавишах, в графике ритма, который отбивает учитель, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Сейчас я разгонюсь и отпущу себя, отниму пальцы от клавиатуры, и проигрыш ноктюрновый, адажио, останется в одиночестве. Я бью по клавишам изо всех сил, до боли, до крови разбивая костяшки пальцев, ломаются кости, ногти, руки соскальзывают с клавиш, и вот уже бессильно опускаются, безвольными культями, а клавиши продолжают холодный свой бег, перебег, прыжки от аккорда к аккорду….Сейчас я разгонюсь, и отниму пальцы от клавиш, чтобы они сыграли ту музыку, которая велением свыше сотрет твое прошлое….Черное, белое, черное – в истеричном танце, вроде бы даже, совсем беспорядочно играют беззвучную музыку на инструменте с лопнувшими струнами. Музыку тишины. Фоно из прошлого, котенок, мяукающий по углам. Бум-бум-бум, так гулко бьется сердце. Динь, динь, динь, динь, динь, клавиши, клавиши, клавиши, пальцы приросли к ним, так трудно оторваться от них, но надо, надо, надо, чтобы Они сыграли психованное заклинание в две-четыре невидимых руки. И я, наконец, торжественно, поднимаю свои руки – Фениксом сгорая за фортепьяно…. Поднимаю руки, и музыка теперь будет играть саму себя – чтобы вернуть тебя обратно, из мира точек невозврата – в Зеркало. Для нашего страшного мира ты слишком хрупкая красота, слишком хрупкая. Это не дело, качаю я головой, это не дело. Так не должно быть. Возвращайся, давай, обратно. И все твои образы, картинки, слезы, смех, секс, поцелуи, память – исчезают в серебряном болоте: сиди отныне перед Волшебным Зеркалом и смотри кино. Про то, как я бесконечно красиво буду сходить без тебя с ума.

Смотри! Я поднимаю руки, и музыка теперь будет играть саму себя, дорогая…

………………………..

……………………….

……………………

……………….

…………………………………..

…………

…………………………..

……………………………………………

……………………..

………….

……

………………………………….

……………….

…………………..

………………………………

…………….

………….

…

Pic.(с): "Cancer (The Zodiac)" by Erte, unnamed by Emily Balivet, Alice Liddle by Lewis Carrol, Jane Birkin with her doughters Kate and Charlotte Gainsbourg, "Liebeilei" by Max Ophuls, "Kirsi K" by Vincent Bakkum, & Elliott Erwitt.

гранатовое/стёкла

Thu, 13 Mar 2008 22:12:41 GMT

Телефонная будка одиноким маяком на углу. Он стоит, ждет своей очереди, нетерпеливо стуча в мокрое стекло. Девушка в зеленом, губы что-то проговаривают в трубку, слов не слышно. Фоном - звук ливня, разбивающего воду о будку; смех близнецов у выхода из магазина: «Смотри, мама, смотри!»; словесная окрошка подруг в припаркованном недалеко авто; интершум города, погруженного в предзакатное настороженное замирание. Солнце еще не село: ярко отсвечивает быстро падающие капли, заставляя переливаться их в коротких самоубийственных па. Свет больно бьет в глаза звонящей. Она болезненно жмурится. Защищаясь от слепящих лучей сбивает пряди на лоб, а потом и вовсе взмахом перекидывает копну волос бархатной шторкой. Хмурится. В запальчивости кричит в трубку. Или эмоционально шепчет. Она теперь одна. Она и голос. Она и кто-то по ту сторону телефонной, струной натянутой, вены. Она очень плохо артикулирует слова. Он забывается только на пару мгновений, отвернувшись. И уже в следующую секунду с облегчением/сожалением видит открытую дверцу пустующей кабинки. Дождь вдруг заканчивается. Трубка качается мертвым грузом, как выдернутая…

…Камера порывисто взмывает ввысь, выхватывая разом всю небольшую площадь. Мужчина у входа в торговый центр держит за руку спутницу. Смотрит не на нее, в пустоту. Та стоит к нему немного под углом. Роется в сумочке. Скорее всего, просто так – полосуя неловкое молчание лезвием действия. На той стороне в кашле заходится долговязый тип. Шея обмотана дорогим шарфом. Впавшие глаза. Кровь на платке, который скомканно падает под ноги... …Камера взмывает ввысь и, развернувшись в головокружительном маневре – красиво вырезав из ядовитой синевы ровную апельсиновую дольку – обрушивается орлицей в синусуоидном скольжении вниз. Припадая к земле, глотая объективом судорожно, жадно: линии пешеходных плит, булыжники мостовой, пыль, ноги, ботинки прохожих, траву, кусты, колеса, незакрытые дверцы машин, хищницей преследует девушку в зеленом. Цепляясь за край платья, туфли, сумочку… Камера не успевает снять ее целиком и полностью. При резком развороте в кадре зато до боли отчетливо видно, что черное авто сбивает ее как тяжелый блестящий шар кеглю. На лобовое и боковые тонированные стекла стреляет россыпь гранатовых зернышек. Зеленое платье безнадежно запачкано. Хоть сегодня – в прачечную.
(Marilyn&Nico)