March 26th, 2007

Принцесса-Ночь

Ночь задыхается. В платье разодранном. Съеденном молью. У изголовья смертного одра метель легким дыханием кружит его останки. Взмахивая ими как знаменем. Приветствуя ночь. В день ее смерти. Ночь умирает. Спущены флаги. Слишком холодно, чтобы плакать. Тогда посмотрите просто в глаза ей. Проведите пальцами по волосам и…. У нее чахотка. Съедает рак. ВИЧ-инфицированна. Обречена. Ночное эхо разноцветных снов остаточной картинкой меркнет в небе. Темнота сгорает листьями чёрными в невидимом миру костре. Лохмотьями бархата. Моментами. Мгновеньями, которые вот-вот взорвутся белым. Ночь умирает ровно в полночь. Или позже. На рассвете.

Ночь. И чёрные блестящие глаза её. Вверх тормашками на самое дно их. Смерть - слепящая белизна. Бескрайняя пустыня, поедающая горизонт. Небо падает – в сладком ужасе – в мягкий снег. От этой карусели слегка кружится голова. И приторно сладко во рту. Тоненькой ниточкой рвётся наружу утробный звук. Всем всё равно. А цвета мутируют в белый.

Движения ночи стремительны, но элегантны. Неторопливый шаг аристократки. С царственной осанкой. Коней седлайте! Галопом, рысью....Тени ложатся по углам…. Бег ночи: волнующий и чувственный. Платье выскальзывает в линию. Черную. Хвост ночи впереди.  Мелькает раздражающе. Отсюда нам не видно, но она… Заметает следы. Хладнокровно. Пламя в ночи. Бьется точкой над самым куполом. Ее больше нет. Ночи никогда не будет больше. Порезала вены свои. В гордом одиночестве. Устав от попыток сказать что-то. Вернулась в Гефсиманский сад. Молча

В последнюю ночь мы были влюблены… И перебрасывались глупостями, шепотом и ласково…А утром поумнели. Ночь ненавидила рассудок. Стремилась выключать его. Закрывая пледом клетку с попугаем. Чтобы не кричал. Но ночь мертва. И голос птицы с каждым часом громче. Мир переполнен жизнью. Звуки, цвет и запахи насильственно влезают в душу.  Для большинства ночь это просто - «нет солнца». Темнота, помноженная на продолжительность. Рубильник времени. Засос на сердце. Успокоение на несколько часов. Но ее не догнать, настоящую Принцессу-Ночь. Ее Величество. Сколько угодно хватайся за шлейф королевского платья. В руках останутся хлопья сажи. Только пепел…

детское


Я влюблён в этот мир. И его доброту. Неожиданную. Такую «вдруг» и «нечаянно». Я его ненавижу – но это все от того, что слишком люблю. Как же выводит он меня иногда из себя. Но так достают только те, кого очень любишь.

/Я помню с детства свою соседку снизу. Олю. Она меня старше лет на пять. Красивая девочка. Которая выросла в красивую женщину. Мы ненавидели с ней друг друга. У меня был друг. Он сегодня в тюрьме. За убийство. Забил насмерть какого-то парня на пустыре. Цена – трубка сотового телефона. Мы были вместе. И плюс мой брат. А она была той, кого мы не терпели. Другая. Чужая. Стерва. Дура. Злая. Плохая. Противник. Враг.

Я помню, как умерла ее мать. Болела раком. Долго. Я даже помню, как высохшая женщина заходила к нам звонить в больницу. Вызвать скорую помощь. Руки дрожали. Несчастное лицо человека, у которого все постоянно болит, я видел отражением в зеркале. Незабываемое лицо умирающей. И слабый голос, сообщающий прямо в трубку, что вчера…. Ребёнку это нипочем не забыть. Первый лик смерти. Глубоко запавшие глаза. И рёв ребёнка-девочки, оставшейся «вдруг» сиротой. И рёв ребенка…. Девочки…. Слёзы, слёзы, слёзы. Слёзы дочери, которая боится посмотреть на мать, которой больше нет. Мне даже больно это писать сегодня. Но я не боюсь. Не надо бояться смерти. И нельзя забывать о ней.

Потом Оля очень изменилась. В литературе есть такой штамп – «зачерствела душой». Обозлилась на весь мир, наверное. Я ее не виню. Она имела право. 12-летняя девочка, потерявшая так рано свою маму. Но мы все равно ее не любили. Да. Не любили…. Этот странный мир….Странный, странный, странный….Когда понимаешь причины своих поступков. Прощаешь их. Но не согласен с ними. Чертов, fucking, тысячу раз fucking-fucking….мир. О, как она материлась! Я такого мата в жизни больше не слышал. Нет более грязного, жесткого, мощного мата, чем тот, что вылетает, оформляясь в слова, из уст красивой девочки.

[Самое раннее сексуальное мое воспоминание, кстати, связано с девочкой Катей. Девочка Катя из детского сада. 5 лет. Мой «единокровный враг». Я помню даже, как я, желая показаться умудренным, старше – соврал, что мне уже 6. Но она просто спросила у моей мамы, сколько мне, и мама честно сказала. Мне было обидно. Очень. Правда. Она материлась еще лучше Оли. От нее впервые, от 5-летней, я услышал волшебное слово «пиздюк». Я даже тогда не сразу понял, что оно означает. По чести говоря, я понял его смысл годами позже. Но она заслужила уважение наших мальчишек. Умела материться так, как не умели мы. Шел год 1987 от РХ. Потом нас вместе с ней – вдвоем и одновременно – переводили в подготовительную группу. И в один короткий миг мы «вдруг» стали друзьями. Бегали от ненавистных подлых взрослых вокруг стола, не желая расставаться со своими. Не желая! И, мать вашу, кто это придумал, наносить такие травмы в раннем детстве?! Раз тебе 6 (вот-вот, не так уж и желаешь этого возраста, когда он наступает…), так положи на всех и ступай наверх. На третий этаж. За ручку с ней. Она кусалась. И я. С ней вместе. Мы отбивались как львы. Хотя и были детьми. Она была моей первой любовью. Я даже сегодня вспоминаю о ней с нежностью….]

Люблю гулять. Пить пиво. В левой руке бутылка. В правой сигарета. Или наоборот. По фигу, на самом-то деле. Когда вот так, ближе к полуночи, сделаешь круг. Сидишь на скамейке. Думаешь. (О вечном. О ней. О себе. О будущем. О прошлом. О бычке. О проститутках. Да, впрочем, не важно, о чем.). В арку въезжает автомобиль. Такси, не такси. Оттуда выпрыгивает 3-4 летняя девочка. И следом выходит мать. Оля. Двадцати-сколько-то лет….В черном пальто. Филигранно-оформленная красота. Вылепленная мастером. Точено. Точно. Почти безупречно. Холодная. Ровная. Бьющая в упор. Фотография прекрасного, заложенная просто в женщину. Редкий миг красоты. Мгновение. Длится всего секунду. В полусумраке ночи. Я обожаю такие минуты. Я влюблен в этот мир благодаря им. «Чего сидишь?» - её вопрос. С улыбкой, которую видно в свете фонарей. «Домой не пускают?». Я что-то ответил. Но это не важно. Гораздо важней, на мой скромный взгляд, добрая интонация человека, с которым ты в последний раз разговаривал тыщу лет назад ребенком. Ругаясь матом. Рвал и метал. Ненавидел. Плевался. Дрался. Щурился со зла в упор. И «вдруг» – ваши первые слова. Обмен просто добрыми словами. Репликами. Ничего не значащими. Просто словами….Как они бывают кстати. Гениальны. Изумительно во время брошены. Добрые-добрые-добрые….Просто слова./

Я влюблён в этот мир. И его доброту. Неожиданную. Такую «вдруг» и «нечаянно». Я его ненавижу – но это все от того, что слишком люблю. Знаете, какими словами кончается гимн миру в Италии Франческо Петрарки? По-итальянски, мелодично: "Pace, pace, pace."  Их слово "мир" так похоже на наше "плачет". Плачет, плачет, плачет... Такие дела.