August 6th, 2010

Νυκτός

неразборчивые киноведческие записки вуайериста, влюбленного в К.

***

С первого же кадра Пабст растворяет меня в своем кино. О, эта пластика его картинок, точно пластилиновая. Этот глянец, точно хромированная машина бликует в свете ночных фонарей. Эта хирургическая точность в деталях, в мимике героев, в движении рук, повороте головы, полуоборотах, походке. Спокойный, математически верный монтаж отмеренных и фотографически-прекрасно отснятых планов. В его кино можно плескаться, текучая вязкая ароматная масса затягивает тебя с головой, и нет ни сил, ни желания интерпретировать сцены. Просто кино. Просто жизнь. Последовательность событий. Линия времени, дискретно представленная на экране фотоальбомом. И Пабст словно переворачивает медленно, неспеша страницы очередной кинематографической книги. Фотографии живые, девушки улыбаются, смеются, приветливо машут руками, подмигивают. Мужчины бреются, задумчиво склоняют головы в размышлении, пугливо озираются на улицах. Картинок можно дотронуться, но только слегка, не разорвав хрупкую тонкую ткань глянцево-зеркального озера наслаждений. Дотронуться и одной теплотой мизинца заставить картинку (кажется, на секунду, но кажется) податливо подмяться под ним. Еще чуть-чуть, и пойдут кольцами волны по амальгаме его кинокадров, и девушки тут же повернуться в сторону экрана, а мужчины, забыв про свои неврозы, подозрительно всмотрятся в то, как всколыхнулись занавески на окнах в одной из сцен. Его кино – абсолютно. Его кино – это первичная кинематографическая субстанция, из которой будто бы вылиты, вылеплены, вытканы прочие фильмы. Они живые: выключают огни, стрекочет киноаппарат, и экран заливается черно-белой кровью, кровью и водой, водой и бликующим золотом. Кофе с молоком, сливки мешают в горьком кофе в маленькой чашечке серебряной ложечкой. Боги так мешали в горшочках варево, выдувая наши жизни, смущенные и прекрасные наши души, как Пабст рисует графитовыми стержнями и мелками иллюзию. Иллюзию, которая, как молодая принцесса, впервые на прогулке в чужом городе боится улыбнуться, спугнув очарование неизвестности, уголки рта ее то поднимаются, то опускаются, она горбится, ей хочется спрятаться – она сама невинность! Иллюзию, которая поеживается на холоде посторонних взглядов, и хочет спрятаться, спрыгнуть с экрана вон, вобраться обратно в кинопленку, в режиме reverse. Фильмы Пабста смотришь кающимся вуайеристом, буквально чувствуя, как давление твоего бесстыдного взгляда продавливает их реальность, нарушая спокойное течение событий. Что ты, что ты девочка, продолжай идти, куда шла, не обращай на нас, бестолковых зрителей, внимание, ты такая красивая там, в его кино, дай мы на тебя просто полюбуемся! Так чувствуешь себя порой в реальности, не смея дотронуться взглядом – не говоря, остановить его на ней, проводить им ее прочь – прелестницы, живущей в каком-то своем мире, мире очень красивой девушки. Странном, наверное, королевстве, где все зеркала направлены во внешнее пространство, где нет места рефлексии, нет места глубокой задумчивости. Не бойся, не буду бить твои зеркала, девочка, но если вдруг ты пройдешь мимо еще и еще раз, я украду твои образы для своего кино. Или продай мне собрание собственных полуоборотов, пленки с твоим смехом, альбом с обычными, сто раз убитыми искусством, позами «девушки, которая знает, что ее сейчас фотографируют». Вот оно, лови кино, лови, пока не убежало, не утекло сквозь пальцы песчинками-кадрами, посекундно вон, в омут прошлого. Забылся, и кончилось оно, и больше не повторится, и она не поднимет голову на тебя, не обернется, не остановится, приложив палец к приоткрытому рту, рассматривая, не сделалось ли чего на разбитом асфальте с каблуком.

Collapse )