December 5th, 2012

phantasie

на двадцать пятый день ее любви [песни к Эос]

На двадцать пятый день ее любви мир замер. Застыл. Замерз. Забывшись, слишком рано, в одной ночной рубашке она вдруг выбежала как обычно навстречу мне, но, поскользнувшись, до крови, больно ударилась локтем о дверь ночи. И на двери ночи еще висел замок. Восток темнел. Зато багряно-алым стало небо, таинственное кладбище для нимф, чьи призраки гуляют по ночам. Играют в салочки. Сверкая катаются с гор на ледянках. На двадцать пятый день ее любви они сочли за лучшее остаться дома. И наблюдать сочувственно из окон, как между звездных склепов бредет домой она, босая, в одиночестве.  

На двадцать пятый день ее любви ко мне она совсем осунулась. И перестала выходить из спальни. Обидевшись печальная, сжав кулаки, качалась в кресле. Дулась. Она привыкла видеть возлюбленного в хорошем настроении. Но у него стряслась беда. Он где-то у себя сейчас, на верхних этажах, докуда не достанет ни одна ее розовоперстая стремянка. Где еле слышно бьются друг о друга огромные великие столбы небесных фараонов. Там, наверху, они, как камыши шуршат и гнутся. Лучинами трещат и мечут голубые искры. Там, наверху.

А здесь, внизу, она привыкла видеть на моем лице улыбку. Устраивала театр под открытым небом. С чудесными рыбалками, где принцы вылавливали Офелий из шумных рек, и громко, с шиком играли свадьбы. Когда мне было грустно, она подбрасывала косяк форели вверх, и мастерила веер для себя из рыб: играя на рассвете чешуей. Она старалась, правда. Писала на окнах акварельки, всего только вздыхая от любви: и дрожь ее дыхания вуалью ниспадала на Востоке – теплом тумана.

На двадцать пятый день ее любви моя печаль передалась любимой. Вначале зардевшись от смущения, от самого рождения не зная: что это такое – печаль, она решила – это новая, невиданная ею до сих пор любовь. Любовь, качавшая все утра мира в радости, как в гамаке, до головокружения, была забыта. И Королева-Ночь смотрела с укоризной на нее, когда она, раскрыв глаза пошире («не плакать, ни слезинки!») бежала встречать меня, и сладостно делиться этой новой для нее «печалью»: «ни смеха, ни улыбки, вместе, рядом, вздохи» – она до боли, страстно старалась срисовать мою печаль. Но все-таки ее печаль звенела музыкальнее. И тоньше. Почти что шепотом. А я был мрачен. Моя печаль была куда сильней, мохнатой черной лапой ложилась на ее порывистую речь. И речь ее была все сбивчивей. Отдельные слова любви и нежности тонули в омуте тоски. Пока она в конец не замолкала.

Collapse )