May 27th, 2013

phantasie

танец золотого лепестка. ч.1 [хлопок пустого сердца]

«Понадобились годы несчастной любви, смерть близких мне людей, дни ненавистной работы, чтобы избавиться от тела сердца. Опустошить его. Впустить туда воздух. Чтобы оно превратилось в воздушный шарик, привязанный к душе за нитку – поцелуй, полюби, заплачь, возненавидь – и она оборвется. Я ношу пустое сердце с гордостью, как драгоценный кулон на шее, как сверкающую заколку в волосах, и мысленно выбрасываю при встречах левую руку с этим надувшим щечки мои дитем. Что скажите? Смотрю в чужие глаза, силясь обнаружить в них то же сердце. Такое же пустое, и звонкое. Полюби меня, поцелуй меня, возьми меня – и все слова, и клятвы, и признания падут на дно моего сердца. Не сразу, стремительно, а танцуя в воздухе лепестком, кружась и больно задевая стенки желудочков. Оно пустое, но невероятно глубокое. Скажи, что я лучшая, что самая красивая, что ты умрешь ради меня – и рассыпаясь на сотни лепестков буквы осядут копотью на его стенках. Пустое как мир вокруг. Чистое, хрупкое, тихое. Оно не бьется. Надувшись раз, оно замерло и лишь колышется едва-едва заметно в ответ на колебания окружающей его темноты.  Ударь кулачком в грудь, и оно отзовется. И мир надут точно также. Как херувим на картине надувает щечки – и на века застывает по воле мастера, не в силах выдохнуть. И мое сердце отчаянно желает подняться к небесам, которые  ведь тоже только стенки большого пустого сердца мира. Воздушный шарик внутри воздушного шара.

Кидай в мои глаза монеты. Кидай в мои глаза любовь. Кидай в глаза красивое хорошее кино. Все будет падать монетами на дно его. А вдруг какая-то из них и встанет на ребро? Идешь торжественно по улицам, торжественно по коридорам офисов, по адовым стеклянным галереям торговых центров. И точно кухонная губка, все продолжаешь впитывать в себя. Пустое сердце, без дна на самом деле, и без пропасти. Развернутая в обратную сторону Вселенная. Бесконечное наизнанку.

Пустое сердце – так хочет вырваться из грудной клетки, оно трется о ребра, и желает поднять все тело за собой. У сердца тысяча рук и глаз – оно так голодно, оно глотает запахи и гари, и сирени, глотает белизну цветущих яблонь и  сажу случайно сожженных садов. Как южное дерево корнями вверх – оно растет руками-ногами-венами-нервами к небесам, карабкаясь по голосам, по выказанной ласке, по нервной дрожи, по острой яви красоты. Еще-еще! Не пережевывая, заглатывает моя рыба все что съедобно. Как черная дыра, засасывая под грудную клетку, под эту золотую клеть бунтующей малиновки, под шесть-семь метров плодородной почвы, под грунт души, под магистрали вен…

Ты знаешь, как мир вдруг реагирует? Почувствовав своими нервами родное себе сердце пустоты? Вытягиваясь по струнке смирно, его воздушный шар звенит от напряжения. Играя зарницами на горизонте, он в мае душится как уличная шлюха: все запахи бьют в нос, в глаза. Как будто пальцы сердца вдруг сжала рука невидимого божества. И пустота небьющегося сердца, ушедшего на отдых, в отпуск, в декрет, родив уже давным-давно мертворожденное дитя, вздохнув, забилась в судорогах и тихо закрутилась каруселью вокруг себя. И запахи, и лепестки, и отцветающая чья-то молодость ныряют в эту яму.  Мир поедает сам себя через мое сердце. Оно – всего только желудок. Глаза и нос богов, которые, по-детски радуясь, вдруг обнаруживают, что могут осознать себя – через меня. В какую-то секунду мир резонирует с той пустотой в груди. И мы с ним смотримся «глаза-в-глаза», поставленные друг перед другом прозревшие внезапно зеркала. И мое зеркало распахивает глаза – и начинает мониторить горизонты. Моргает,  ждет, когда проснутся зеркала на горизонтах, когда зрачки под утро, катаясь шариками в стекловидной жидкости, приникнут к радуге, и поцелуются друг с другом.

Пустое сердце, такое же пустое, как сердце мира. На звон рассвета и зарниц мои желудочки стреляют чем-то в кровь: и если присмотреться, увидишь рябь на небе, как умирающая ночь дрожит в ответ – по телу мира пробегает предоргазмическая судорожно-задыхающаяся тишина. И нет ни утренних часов, ни смерти в полдень, ни сумеречных похорон – в эпилептическом припадке бьется солнце, и пена на губах предгрозовая: когда сжав зубы небо, не в силах выдержать пронизывающее все существо Вселенной боль – мычит раскатом грома. Мычит раскатом грома: и, навсегда парализованной, садится мира красота на стенки сердца. Все также, копотью».

Collapse )
amour-erte

танец золотого лепестка. ч.2 [бабочек не будет никогда]

Вытянув ноги и положив руки снова на стол, зачем-то скрестив их, она вновь замолчала. Ее многоречивую окрошку образов пересекали эти шелковые ленты тишины. Как если бы она выказывала тем концепт своей религии: вот пустота – сейчас я поболтаю – и вот она, смотри, и слушай. Я слушал. Монеты разворачивающегося полотна рассвета – и первый голос птиц, и ворох мотыльков, и легкий ветер, что гребешком расчесывал извилистую речку – крутились, звеня над нами, и падали в ее сокровищницу. Казалось, мир исчезает там, под ее грудью, словно все, что она вздыхала, что видела и слышала – заканчивалось в тот же миг. Она убивала взглядом любую зарождающуюся красоту. Не нарочно. Нечаянно. С иронией. И тем не менее. Заглатывая кусками блоки утренних часов проснувшегося мира. Голодная до всего, нагая перед миром – она подманивала богов начинающегося дня – и как ядовитое растение захлопывала любой понравившийся образ в бутон, и красота опускалась на дно становящейся все бесконечнее пещеры. Не она была Алисой, и мир – страной чудес, но все наоборот. Завороженное пустотой ее сердца чудище поднялось на цыпочки и отпустив вперед свой выводок – шло к ней как на плаху. Один за другим исчезали они в пасти ее полузакрытых глаз – очки она вертела в руке – детеныши Вселенной. Тайна вертелась в ее руках, бликуя в солнцезащитных очках, и растворялась ежесекундно. Как бы говоря: смотрите, меня уже нет, понимаете, никаких подарочных букетов, шкатулок, брошек, браслетов, заколок и кукольных домов: «Я всего лишь – оберточная бумага!»

Оберточная бумага. И как только мир разворачивали, там ничего не оказывалось. Кроме лент, ленточек, ниточек пустоты, с помощью которых невидимая кружевница делает кружево. Но кружево – где важнее узоры между ниток. Сам мир был плотной тканью, пока она не проедала там длиннющую кротовую нору. И продолжала выедать его, стремительно орудуя крючками, иголками и спицами. Наконец, кружевница поднимала устало булавку и больно втыкала ее в чье-то сердце, готовясь ко сну.

- Это пустое сердце, оно приносит страшную легкость. Его очень легко в конце концов уколоть чем-то нежным или красивым или болезненным. Или банальной мерзостью. И оно лопается, но безо всякой боли, понимаешь? Просто лопается, и все накопленное тобой за многие дни и месяцы отпускается в космос. И, бог мой, это исключительно неприятное чувство, но чисто физиологически – оно наркотически-прекрасно. Словно кончаешь, раз, другой, третий… И остекленевшими глазами, не в силах уже глотать этот жирный мир – тебя буквально, слышишь, буквально! тошнит от него – остекленевшими глазами ты поводишь слева на право. Мониторишь горизонты. Но уже ничего не желая, без удовольствия. Лучший способ побыть в одиночестве – пойти в модный ночной клуб, где от переизбытка шума и мерзостей тебя выключает куда-то в совершенную постсердечную пустоту. Когда даже воздушный шарик сердца куда-то смешно съеживается. И ты к утру стоишь ошалевшей убитой, но еще не освежеванной тушей. Если поведет тебя куда-то случайный мальчик, ты переспишь, наверное, с ним, и даже не заметишь. Да он и не поведет, он испугается этого безмятежного липкого взгляда. Взгляда похожего на болото, откуда вылезают щупальца неизвестных науке шерстяных, войлочных, допустим, растений. Вот так и у меня. Глаза устало перебирают усиками задымленный простор танцполов. И они липкие, правда: от ночи, которую ты пожирала все это время, еще бы они не были липкими! С них, как со щупалец наевшегося монстра, свисают капли безудержного хохота, спермы, слез, смазливых мальчиков и девочек. Взгляд – как медуза. Посмотри на меня, и мой нежный серо-голубой отравит твое сердце. И оно тоже начнет разбухать – поедая собственные и чужие чувства. Сердце зубами вовнутрь.

Collapse )