September 30th, 2013

лето в Петербурге [девушка без лица]

"Привет тебе, о древний Океан!"
Лотреамон, «Песни Мальдорора»

У каждого из нас есть крест, которого бы он не хотел касаться, но что-то жуткое исподволь тянет все же прикоснуться. Коснешься – и на веки, казалось бы, мертвый мир оживает, и человек твой родной как живой стоит перед тобой. Ты становишься громоотводом. Гроза, и небесный разряд бьет через тебя прямо в землю, рвет твои нервы, сердце, разум и душу в клочья. В такие минуты ты не жив, но еще и не умер – ты стеклянная палочка, вращающаяся вокруг себя, бросающая по горизонтам огни и линии. Как если бы кто-то включал волшебный фонарь, и он мерцал для одного тебя: и его мигающие и прыгающие картинки невыносимы. Бывает, что похоронишь близкого, и ходишь к нему на кладбище по привычке, рутиной вытесняя о нем эмоциональную память. Но вот ты случайно коснешься простого деревянного креста, и ослепительным зигзагом небо выжигает все у тебя внутри, слезы катятся сами по себе, и ты валишься кулем на землю, не отпуская в то же время дерева: ты продолжаешь за него держаться, а молния сверху бьет раз за разом, и сердце стучит все сильнее, сильнее. Рука дрожит, глаза уже закрыты, ты жмуришься, не в силах просто открыть глаза и посмотреть – и рвется что-то из глубины тебя, какая-то река, не река, море, безмерный океан проходит по нервам и венам волнами. Лунный прилив на перемотке. Ты тонешь в электрических разрядах, ты на какую-то секунду вовсе перестаешь существовать. И кажется, ты и родился для того, чтоб быть громоотводом – сверхпроводником заряженного Богом чувства. Но так бывает не только с крестами на кладбище. Наверное, у каждого есть и свое хорошо спрятанное место-время. Пирожное «мадлен». Фантомная боль. Здание. Река. Канал и город. Мосты через канал. И набережная. Ты знаешь, что придешь туда – и прошлое, давно убитое и похороненное, вдруг оживет и будет бить жестоко, раз за разом. Там только для тебя идут через все миры и времена оголенные провода – тебе нельзя касаться их, но ты как обреченный протягиваешь руку. Шершавые перила, гнилая вода, мигающее всеми оттенками серого холодное зеркало. Коснись только, и вспыхнет микрофильмом, покадрово, цветными фотографиями – зеркально отраженными в воде – твоя любовь. Не фигурально выражаясь. На той стороне канала облокотится на перила девушка, и положит голову на правую ладонь. И ты увидишь отражение ее в канале, оно плывет и дергается как старенькая кинопленка в аппарате. Увидишь волосы ее, фигурку, платье, пальто, перчатки, зонтик – все вверх ногами. Но как бы не прищуривался – ты не можешь разглядеть ее лица. Вот так стоит она – и свесив голову качается параболой.

Я помню почти все. Все прошлое вскипает пеной, и поднимается со дна реки мозаикой. Там все кусочки паззла на местах. Цвет неба. Вонь улиц. Отец кричит на дочку. Сломавшийся твой зонтик. Вдрызг пьяная девица размеренно бьет лбом в капот чужой машины – ее владелец стоит оцепенев. Вдоль длинного канала там где-то далеко бьют по перилам – возможно дети скучая проводят по ребрам ограды палкой. Наощупь помнишь все твое, от маленьких ладоней до запаха волос, и то, как ты задерживала взгляд в далекой пустоте, и то, как наклоняла голову чуть вправо, когда смеялась. Все складывается в полотно, в большой портрет большого города в тот самый час, там и тогда: туристы, фотоаппараты, то самое кафе, где мы, устав бродить по городу, не в силах были даже закурить. Из точки треснувшего зеркала течет и вытекает целый мир, еще немного, и он бы затопил сегодняшний – все прошлое из глубины канала высоким бьет ключем, и все вокруг облито кислотой, и современность испаряется с поверхности проклятого «сегодня». Как если бы вода в канале имела смешанное свойство камеры обскуры/машины времени. На фотоснимке Санкт-Петербург сто тысяч лет назад, все та же набережная, канал, и пьяная бьет головой в капот, и шум в ушах от истеричных криков близняшек. Все точно как тогда – вот только без твоего лица. Оно словно засвечено. Там свет. Там темнота. Там дымка. Там пустота – и целая Вселенная! Там – Алеф. И ты, любимая, ты можешь быть какой угодно для меня теперь. Изгиб бровей, глаза, нос, губы, подбородок – и несть числа тебе. Так странно – любить тебя по-настоящему, как никого другого никто и никогда, и быть не в силах описать тебя. Красивое математическое равенство двух неизвестных – и бесконечности. Ты помнишь, как мы согласились, что так любить – равно поверить в Бога. Нет, ты сказала лучше: когда полюбишь мир и Бога – на самом деле, Бог влюбляется в тебя. Не ты, а он испытывает это чувство. Когда так любишь – ты любишь Бога в ком-то. Так я любил тебя. Наверное, закономерно, что я не помню твоего лица. Обратная перспектива в иконописи. Не я вдруг вспоминаю, а ты – меня. Ох, это чувство, как будто всматриваешься в точку, и через мгновение точно бутон точка распахивается. Так, верно, Богоматерь просыпается, открывает глаза – и небо ночью взрывается скоплениями галактик. Не ты внимаешь красоте, но просто вдруг Она тебя увидела.
Collapse )