July 20th, 2014

воздушный шарик

черно-белая месса по камере обскуре. III [соловей против Сфинкса. «Персона»]

«Когда человек мечтает — он бог, но когда рассуждает — он нищий».
Фридрих Гёльдерлин

прелюдия

Что это за обморочная игра фокусника с кроликом и зрителем, где все взаимосвязаны, взаимо заменяемы, взаимо-«дураки» в зеркальной каруселе? Лицо твое испуганное, восковое – там где был кролик только что. Где невозможно целостное «я» и мир как целое, и целостное видение мира. Где невозможно отделить себя от непроглядной мути, собрать себя из сора глупых рифм – в красивые стихотворения; из арабесок суеты отдаться воле Бога и судьбы; из сорняков случайностей сплести венок сонетов.

***
Как если б кинокамера снимала киноаппарат киномеханика в упор: вся вязь «красноречивых образов» деноминировалась бы в бессмысленные знаки. Сгорало б всё. – И превращалось в «пуф!». Волшебная аннигиляция картинок, как в мультиках про чародеев. Магическое «пуф!» - аплодисменты. Магическое «пуф!», и никого нет, кто мог бы аплодировать. Жизнь, красота, любовь и наши «я» - повисшая пыльца над садом. Трель соловья все длится-длится-длится, и песне, кажется, конца и края нет. Вдруг без предупреждения и коды – замолкнет птица. Всё разом погрузится в тишину, и в предрассветный обморок – перед прыжком в рассвет, в распахнутое будущее «нет»: «Нет ничего. И не было. И ничего не будет». Да верно ли вообще, что чудо было? что чудо живо? – и для того, кто наблюдал бы нас со стороны, ещё какую-то секунду – чудо есть, а если бросить взгляд из вечности на время: то чудо длится «вечное мгновение»? Конца и края нет восторгу соловья, распахнутое миру «да» в роскошных до излишества руладах, «да» в нескончаемых колоратурах пения, развертывающего в пустоте между всегда вчерашним днём и вечным завтрашним бессмысленные украшения: «Да, ничего. Да, не было. Да будет!» Зачем? Да просто так. Рассыпанная трель любви.

***
Контуры волшебства, карты образов. За ними страшно не увидеть смысла. Проводим жизни  в поисках средневековых ноуменов, того, что остаётся, «вечно есть», и если не за занавесом времени, то за кулисами вообще всего. Они должны были бы, кажется, вот также «пуф!» и появиться, означиться, и стать и быть – по воле несчастных масс, по силе скорби человеческой. Да мир и сам качается в предвечном ужасе, отшатывается от голода ненасытимого всё пожирающей Великой Пустоты.

Намоленные верующими в «нет ничего» чертоги бездны – пугают человека. И «кажется» (и снова этот «пуф!»): «Бог начинает быть через тысячелетья, Он там будет рожден, спустя года, из пустоты несовершенства – в минуту радостного вздоха, налитого водой времён плода, весь мир летит к Нему, от ужаса сиротства едва не обезумев – там, в будущем, где больше не нужны будут часы, Он будет обязательно. Он будет».

заметки о «Персоне»

Я помню, в свое время мне не понравился не только наивный формализм «Персоны» (Persona, 1966) Ингмара Бергмана, но и ее всеохыватывающий нигилизм. И распад кинематографической ткани на камешки и образы. Распад – и почти что гниение ее на твоих глазах. Кино здесь впервые было понято – как тело. Плоть, покрытая нежной плёнкой, тонкой, исчезающей от прикосновения грубых взглядов, кожей. Располосованная туша киноплоти, и смерть ее вялой, анемичной души, не способной на реинкарнирование.
Collapse )