September 29th, 2018

черная волшебная детская сказка о девочках-маньяках, или энтомологическое киноэссе о "южной готике"

«Паучонок, или Безумнейшая история из когда-либо расказанных» (Spider Baby, or the Maddest Story Ever Told, 1967) Джека Хилла

«Паучонок» - почти великий фильм о том, как условные янки-либералы видят условный консервативный пояс американского Юга. Если еще в первой половине XX века «библейские штаты» были представлены на голливудском Олимпе и в глазах несведущих жителей восточного побережья «Унесенными ветром» (1939) Виктора Флеминга (тоже мифологизирующими «библейские штаты», только в их пользу), то во второй половине воспевать американский Юг в кино, кажется, стало дурным тоном – популярная музыка, напротив, ничуть этого не стеснялась, о чем говорят миллионные тиражи исполнителей американского кантри. В результате, в кинематографе к настоящему моменту образовались две сходные волны, так или иначе, мифологизирующие «библейский пояс», страну реднеков, бывшие рабовладельческие Южные штаты, ставшие для «цивилизованных зрителей» чем-то вроде «Сибири» для европейской интеллигенции. Очевидно, что образ бывших белых плантаторов-аристократов не мог не вызывать раздражения у жителей американского Севера, но и неприязнь Юга к нему взаимна – в «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл не скрывает ядовитого сарказма к янки-саквояжникам (carpetbaggers), этим пришлым капиталистам, разорявшим родовые гнезда, и уничтожавшим традиции отцов и дедов.

Одна волна – эксплуатирует образ страшного и непонятного южанина-реднека в лентах категории B, не слишком умных, простых, и, как это необходимо следует из правил развлекательного жанра – одномерных и прямолинейных – это фильмы ужасов, где бородачи-психопаты насилуют и убивают заезжих горожан. Разумеется, подобный трафарет свойственен не только американскому кино – яркий пример «реднек-сплойтейшена» это австралийская «Волчья яма» (Wolf Creek, 2005) Грега Маклина. О чудовищах, живущих в провинции, наслышаны и европейские кинематографисты. По большому счету, это вненациональная черта: противостояние Города и Деревни, Цивилизации и Традиции, Мегаполиса и Провинции. На более глобальном уровне это вырастает в карикатурное же противопоставление радужного цивилизованного Запада – унылому деспотическому Востоку (и наоборот: духовного Востока – загнивающему Западу). Ключевое слово здесь – «уныние». Авторы карикатуры выдают свою ненависть и необъективность, рисуя унылую страну, где все несчастны. Можно называть это «чернушным лубком».

Вторая волна была изобретена не в кино, но получила популярность и прописку именно в Голливуде, и свойственна она в основном американскому кинематографу: это так называемая «южная готика» (в американской литературе ее отголоски заметны повсюду, от Марка Твена с его гениальным «Гекльберри Финном» до «Других голосов» Трумана Капоте и «Маленького друга» Донны Тартт). Наверное, самый известный подобный фильм – «Тише, тише, милая Шарлотта» (Hush...Hush, Sweet Charlotte, 1964) Роберта Олдрича. Собственно, все, что вы захотели бы узнать о «черной» мифологизации американского Юга киношниками Голливуда, в фильме Олдрича есть в концентрированном виде. Как следствие, влияние «Шарлотты» можно обнаружить даже в тех лентах, которые никак нельзя назвать даже ее внучатыми племянницами. Но, скажем, в недавнем сериале «Острые предметы» (Sharp Objects, 2018) Валле сам особняк, семья и персонаж властной женщины – очевидно наследуют «Шарлотте» Олдрича, насколько это возможно. Забавно, как видоизменился тип сильной «южанки»: образ Скарлетт О’Хары, долгие годы восхищавший женскую общественность Америки (и не только), у Гиллиан Флинн и Жан-Марка Валле превратился в образ мегеры, напоминающий скорее персонаж Бетт Дэвис у Олдрича, нежели персонаж Вивьен Ли. Вероятно, связано это с постепенной потерей влияния аристократов Юга, из которых в результате создали некий образ змеи, пережившей свой яд. Что сама Флинн из «библейского штата» Миссури – может безусловно ввести в заблуждение: ведь она знает о Юге больше, чем мы, разве нет? На это можно возразить, приведя в пример знакомый нам по урокам литературы «критический реализм» Гоголя или Достоевского: один написал «Мертвые души», сидя в Италии, другой, напротив, отлично знал городскую среду, о которой писал. Сходятся они только в одном, в эпитете «критический». Если верить «Мертвым душам» (или городским романам Федора Михайловича), Россия жила в Аду. Даже Пушкин этому удивился и затосковал: рассказывают об этом, указывая на то, как, будто бы, здорово передал российскую действительность Гоголь. Ничего подобного, и сам Гоголь прекрасно об этом знал, от чего, в том числе, и сошел с ума: в раннем Гоголе счастливы почти все («Вечера на хуторе»), в позднем – почти все несчастны. К тому же, «Мертвые души» честно названы поэмой, и по факту являются скорее фантазией, черной сказкой, нежели имеют какое-либо отношение к реализму. Режим «уныния» – все или почти все персонажи в произведении несчастны – вообще свойственен «критическому реализму», и объясняться это может двумя причинами. Либо автор просто-напросто не знает реального положения дел, быта, и своих героев. Либо же таков его метод или суровый взгляд на жизнь, и он, быть может, и хотел бы писать иначе (Гоголь), да не может. Первых можно сразу посылать к черту. Со вторыми сложнее, но, как не крути, оспаривать метод трудно – хотя, на мой взгляд, подобный подход страшно наивен: «розовые» бытописатели искажают быт в хорошую сторону, «черные» бытописатели представляют этот быт натуральным Инферно. Яркий пример сегодняшнего дня – если отвлечься от факта, что парень старается снимать вневременные притчи – кино Звягинцева, в котором, кажется, вообще не встречается не то что счастливый персонаж, а хотя бы даже чему-то радующийся. «Это страна уныния сынок, здесь нечему улыбаться!»

Collapse )