Сергей Афанасьев (vergili) wrote,
Сергей Афанасьев
vergili

Categories:

правила поведения леди в мужских эротических снах

Все началось с того, что на гончаром круге стояла амфора со сверхтонкими стенками. На дне яркий светильник. И амфора закрутилась, разбросав по темноте человечков, реки, дома: цветные картины. Анимация акварелек, нарисованных на обожженой глине. Она спрыгнула с одной из, кометой пропав в буйстве красок. Она покинула рисунок свой. Пастельным облаком – в чужих снах. Проявляясь после полуночи – в гуще лесов, тенями на стенах, в лунных на потолке портретах. И прячется, нарисованная, настоящая, в толпе таких же написанных тонкой кисточкой, но отброшенных фликером – кадрами – в мир людей. Она та, кого ищет он. Та, на которую он не пожалел усилий. Та, что давала по кругу оживающих в начале начал картин – корону, свет солнечной амфоры, сумеречное свечение. Нарисованная последней, после того, как ему показалось, чего-то еще не хватало – в тот же момент, когда он произнес: «Девочка рассвета, я люблю тебя» - она убежала.

Теперь она снится ему в тех же снах, что и мы. Но он спит для того только, чтобы она приснилась. Гордая, свободолюбивая в его эротических снах на долю секунды пленница, беглянка в его кошмарах. «Я та, за кем наблюдают, - она говорит. – Я – преследуемая. Бог – вуайерист. Он чертит по воздуху полосы, протирает с той стороны окна, и ждет, когда я начну раздеваться. Он может быть создал меня, чтобы получать удовольствие. Но я буду всегда на чеку. Не подпущу ни на шаг. В божественном сновидении поведу себя строгой монахиней. По неписанным правилам поведения леди в мужских кошмарах. В соответствии с этикетом для благородных девиц в эротических снах. Платье застегнуто на все пуговицы. Рискованным нарядам – нет! Обливая ядом и холодом в ответ на призывный взгляд. Он флиртует со мной окружающим, и я уже нервничаю от любого касания. Краснею, дрожу от стыда и смущения. Нежность его обжигает меня. От расточаемых ласок – передергивает. От деликатных ухаживаний невыносимо – бежать на край света! Туда, где не нарисовано ничего, куда не хватило красок. Там заканчиваются длинные коридоры его навязчивых снов – а пока не закончились, яростно хлопаю очередной дверью, где он нашел меня. В коробках темных комнат слышится цокот моих каблуков. Мне хочется взмахнуть руками и развернуться в рапиде на 180 градусов, замерев на пейзаже маленькой непонятной фигуркой, скрывшись от назойливых глаз. Над трассой, где пахнет жженой резиной, где вжата пятном в асфальт раздавленная кошка и семеро ее котят – ежедневная бестолковая Хиросима – там развернуться, почувствовав, что воздух сгустился киселем. Повиснуть непоименованной бабочкой в аэромастике. Чтобы легче меня найти – он делит мир на квадраты, лай его гончих псов доносится из каждой людской груди, но на углу дня и ночи я успеваю уйти, затаившись в сумерках шахматных клеток, на периферии рассветов – когда они, усталые, засыпая опускают на разлинованной неба доске черные морды на лапы…». И здесь, забываясь тревожным сном, она замолкает.


Звезды не спят, наглотавшись таблеток. Из-за вечернего неба у звезд раскалывается голова. От ляпис-лазурной дури они путаются в словах и падают в обмороки туманностей. Мир был застегнут на звезды-пуговицы, но та самая, разметавшись неосторожно во сне, разодрала одежды, и мир расцвел. Нервы мира растрепаны. Память отстреливает от сердца Бога по картинке в секунду. Сердце его шелушится, когда он вспоминает ее, и скоро, очень, оно совершенно обнажено: колотится сухим придатком, простым мотором. Сердце мира и сердце Бога не бьются в такт. Из-за печали от боли, нарисованной при сотворении мира ее фломастерами его сердце теперь – телеграф-натюрморт. Музыкально, бездумно, пьяно икая далекая звездочка проводит красивую тему, утешая творца: «Нарисуй же другую себе. Ты еще будешь любить, как тогда!», но не заканчивает – он головой качает: «Нет, не буду». Звезды перешучиваются, вздыхая («о боже!») закатывают глаза. Неоконченная фуга болтается в космосе для таких же детей ночи как я. Сладкое сумасшествие от потерянной в громаде пространства ноте. В воздухе копошатся чудовища. В воздухе скопище ненаписанных фортепьянных сонат. Горечь скрипичных трелей. Ноты карабкаясь по ветвям к небесам, висят на скрюченных листьях каплями. Деревья кусаются, путаясь кронами меж электрических проводов, подсказывая: но ведь она оставляет следы, по которым можно найти ее?

И он ищет, конечно, вместе с ним и все им нарисованное. Сердце мое, алхимик, работает для него без устали: камера обскура в поисках философского камня. Когда слышится шелест в саду, когда в фонтанах ночами дурачатся призраки, а цветы говорят, говорят, говорят, перебивая друг другая – кажется, вот она, кажется, сердце ее обнаружило, наконец – это та самая, из волшебного фонаря! Или ее отражение? - Нет, искажение, из-за дрожания мягкорисующего объектива. Мир расцветает, и сердце гуляет по садовым его дорожкам. Как будто бы цель ясна? Растоптанная ветка сирени – это прошла она? Кажется, ты увидел ее… нет, просто похожа. Сердце настороже. Проклятие его – записывать всполохи, снимать отголоски бессвязного ее бормотания. Может быть, ее голос как от далекой звезды сияние – здесь точно была она, но слишком давно, чтобы разобрать в записи что-то еще, кроме испуганного девственного дыхания.

Цветущий сад – яд для раздраженного сердца. Расфокусируй взгляд. Любовь – ее бледный рисунок. Список с древнейшей иконы. Священная тайна места –  ее музыкальная копия. Хочешь того или нет, камера сердца ищет ее. Проходят года, но она не найдена. Сад, что в детстве казался маленьким, пожирает тебя. И преследует по ночам, стебли, бутоны и ветки царапают стены – тени теней на обоях, там ее силуэт. Он четко очерчен, но тает быстро, сумеречным сиянием, когда глазам кажется, что ты поймал, и если не ее, то хотя бы фотовоспоминание, оставленное тысячи лет назад – а сколько таких же портретов беглянки по всему саду.... Мир просто пропах ею, пересвеченные снимки наслаиваются на лица людей, песни заражены мелодиями, которые пела она. Так пленницей этого сада, неожиданно для себя, становится наша беглянка.

Сердце заходится в ярости, как только, устав, ты закрываешь его калитку. Но еще более четкие снимки стучат в ворота перед сном – в час, когда Луна пробует писать этюды. На потолке, на стенах шатаются узоры: это лес, через который паломники и рыцари бредут ко мне, для них я – уходящая в беззвездное пространство бесконечность. Бог кажущийся. Бог в раковине медальона на белой девичьей ее груди. Ни мальчик там любимый, и ни девочка, а шум теней на серебре стены теснится в раме. Гравюра «Зимующей зимы». Бесхвостое встает на прыгающей из детских снов в кошмары лесной поляне. Гремит костями скелет доисторического ящера, в пустых глазницах – звезды: мать-зима раззевывает пасть, отпугивая от детеныша. Ночь в медальоне на девичьей ее груди. Зима внутри. Открой – и мир теней с гравюры на стене, рисунок сада шагнет к тебе, в разгар любой из вечеринок. Сердце набрало картинок, устало от поисков, сердце обожжено – черный диск, с короной догорающих воспоминаний. Где-то в стопке портретов, наверное, есть и она. От нее по диску и это свечение, сияющая кайма… Задыхается память от камешков, мелодий, пейзажей – всего того барахла, что сердце бросало в нее годами. Настанет время, и память истребит себя. И остывая сердце сколлапсирует, обратив все твои чувства в черную точку на дне глубокого ее медальона. Штрихом к гравюре.

Стекает молоко зари в открытое окно. Пока еще темно, рыцари спешились, запутавшись в проводах-привидениях. Кони встают на дыбы – и гривы их в лоскуты режут ночь. Паломники заплутали в рисунке, в чаще наброшенных карандашами живых кривых. Если б иконы могли говорить, рассказали бы об обратной перспективе мира Луны и сумеречной анимации. Картины пишутся сами собой: сверкающей волной до неба – дерево на утесе; блики на горных вершинах – модуляцией света дальнего маяка. Крестом, в два росчерка углем – остатки разведенного первой любовью когда-то давно костра. Память в расфокусе. Невыносимый блюр. Рукопись безнадежно влюбленного Бога.

Белая кость зимы тает и плавится в майских снах. Кипит, и кипящая разбухает и пенится – это нежность. Внезапная – как гроза. Барсов гоняет по небу грозовое дыхание, белые блюдца и чашечки бьются вдребезги – в ослепительные осколки. В сумеречное на горизонте свечение. Взметенные перья и пух расстрелянных певчих птиц при ее появлении осыпаются снежным ковром в груди, она движется по нему, мягко ступая. «Ничего. Все ничего, - утешает она. – Ты только не слушай его. Не ищи ты меня! Не обращай на него никакого внимания!»

На аукционе алхимиков распродаются останки любви. Рухлядь, старье, трепеты первых касаний, ревность, обиды, злость. Продано! – Девушке, в третьем ряду. До свидания. Осталась лишь невостребованной странная и непоследовательная, в пыльном углу – доброта. Как девочка-сирота. В детском доме, где всех уже усыновили-удочерили, у всех родители, она осталась одна.Танец кружит в одиночестве, играет сама с собой, говорит про себя, точно никто и не нужен ей больше. В глазах ее, впрочем, растерянность: «Никому не нужна?» Мерцают на ресницах слезы, на самых кончиках – молниями. Мне, мне ты нужна, необходима жизненно! Я буду спрашивать обо всем, а ты отвечай на вопросы. «Хорошо», - сказала она. Стараясь не показывать радости. Улыбается.

И мы начинаем.

Почему сердце от боли сжимается, когда чувства переполняют его?

«Я не знаю».

Pics: © Arthur Rackham, Fernand Khnopff, Annie French

Tags: капричос, кардиограмма, песни к Эос, полуденный сон Алисы, символ веры
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments