Сергей Афанасьев (vergili) wrote,
Сергей Афанасьев
vergili

Category:

на двадцать пятый день ее любви [песни к Эос]

На двадцать пятый день ее любви мир замер. Застыл. Замерз. Забывшись, слишком рано, в одной ночной рубашке она вдруг выбежала как обычно навстречу мне, но, поскользнувшись, до крови, больно ударилась локтем о дверь ночи. И на двери ночи еще висел замок. Восток темнел. Зато багряно-алым стало небо, таинственное кладбище для нимф, чьи призраки гуляют по ночам. Играют в салочки. Сверкая катаются с гор на ледянках. На двадцать пятый день ее любви они сочли за лучшее остаться дома. И наблюдать сочувственно из окон, как между звездных склепов бредет домой она, босая, в одиночестве.  

На двадцать пятый день ее любви ко мне она совсем осунулась. И перестала выходить из спальни. Обидевшись печальная, сжав кулаки, качалась в кресле. Дулась. Она привыкла видеть возлюбленного в хорошем настроении. Но у него стряслась беда. Он где-то у себя сейчас, на верхних этажах, докуда не достанет ни одна ее розовоперстая стремянка. Где еле слышно бьются друг о друга огромные великие столбы небесных фараонов. Там, наверху, они, как камыши шуршат и гнутся. Лучинами трещат и мечут голубые искры. Там, наверху.

А здесь, внизу, она привыкла видеть на моем лице улыбку. Устраивала театр под открытым небом. С чудесными рыбалками, где принцы вылавливали Офелий из шумных рек, и громко, с шиком играли свадьбы. Когда мне было грустно, она подбрасывала косяк форели вверх, и мастерила веер для себя из рыб: играя на рассвете чешуей. Она старалась, правда. Писала на окнах акварельки, всего только вздыхая от любви: и дрожь ее дыхания вуалью ниспадала на Востоке – теплом тумана.

На двадцать пятый день ее любви моя печаль передалась любимой. Вначале зардевшись от смущения, от самого рождения не зная: что это такое – печаль, она решила – это новая, невиданная ею до сих пор любовь. Любовь, качавшая все утра мира в радости, как в гамаке, до головокружения, была забыта. И Королева-Ночь смотрела с укоризной на нее, когда она, раскрыв глаза пошире («не плакать, ни слезинки!») бежала встречать меня, и сладостно делиться этой новой для нее «печалью»: «ни смеха, ни улыбки, вместе, рядом, вздохи» – она до боли, страстно старалась срисовать мою печаль. Но все-таки ее печаль звенела музыкальнее. И тоньше. Почти что шепотом. А я был мрачен. Моя печаль была куда сильней, мохнатой черной лапой ложилась на ее порывистую речь. И речь ее была все сбивчивей. Отдельные слова любви и нежности тонули в омуте тоски. Пока она в конец не замолкала.

Потом я перестал встречать ее. И, выбегая в первые минуты радостно, она познала, что это такое – "печаль" – отчаянно хватала небо пальцами, царапала нежнейшие живые облака – до боли. Вуалью душила стаи птиц. И нервно била веером по косяку ночной двери: а стоит ли вообще сегодня выходить тогда? Она рыдала, всхлипывая громко, задыхаясь, проглатывая судорожно созвездья нимф, случайно залетавшие в ее владенья. Пока не перестала, успокоившись.  

На корке льда ночами я еще долго видел алеющие письмена. Знакомым почерком, старательно, ее рукой, с ошибками: «ты мой любимый дурачок я жду тебя ты мой волшебник ты не грусти пожалуйста, ведь у волшебников все рано или поздно бывает хорошо». Я знаю, волшебница моя. Но просто….Сейчас я нарисую тебе грубо, пошло, просто, без кисточек и акварелек: «Во мне так много темноты, что в пору самой Ночи ночевать во мне до самого рассвета. И даже после. Так много темноты. И столько боли. Представь потоки горных рек. И брызги пены, радость, форелью покидающую холодную пустыню в спешке, они находят в воздушной яме под сердцем ту же боль – и замерзают. Дотронешься рукой – осыпется мой храм. Порхающий, лазурный, с куполами и сотней башенок. Подставь ладонь, и эта красота заполнит ее крошевом до края. Что делать с ней? И ничего там скоро не останется, помимо ледяного серебра. И холода. И темноты. Ты слышишь? Все отревело в свое время, теперь лишь только стонет. 

И я фасую боль. Фасованную боль корабликами отправляю в небо. За горизонт. И так ревет боль, замерзает, стонет, плывет. Из ледяных обломков я вырезаю иногда по ледяной Офелии. Но чаще боль сама откалывается от меня. Невзрачными кусками льда. И небольшими кубиками. По кубикам ты на Востоке должна представить мои чувства. Составив, например, из них слова: «услышь меня».

И, может быть, однажды утром, когда еще я буду спать, конечно, неслышной алой тенью ты прокрадешься в мою комнату, оставив по себе застывшие две-три слезы (чешуйки веера), и аромат надушенной вуали, и легкие щекотные воспоминания, которые, подтаивая эхом сна, ошеломят: «я тебя слышу».

Так горе разделяет волшебников. Так, чтобы затянулась рана, обоим не хватает волшебства. Так проруби в лесных озерах зияют пустыми глазницами. Как будто лес, промерзший до костей, упав в сугробы пьяный смотрит в космос. Где ни звезды. У прорубей сидит по принцу с удочкой. Они высматривают в темных водах родное серебро: там, в глубине плывут ими любимые Офелии. Красивыми скульптурами. Глыбами льда.

Хотя ты все равно вряд ли услышишь, но я скажу в который-то по счету раз, сложив слова из собственных же кубиков: «прости меня».

Pics: Etheline Eva Dell (scenes from "Midsummer night's dream"&"The Tempest"), Annie French ("Rosalie").

Tags: капричос, песни к Эос
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments