Сергей Афанасьев (vergili) wrote,
Сергей Афанасьев
vergili

Categories:
  • Music:

лето в Петербурге [девушка без лица]

"Привет тебе, о древний Океан!"
Лотреамон, «Песни Мальдорора»

У каждого из нас есть крест, которого бы он не хотел касаться, но что-то жуткое исподволь тянет все же прикоснуться. Коснешься – и на веки, казалось бы, мертвый мир оживает, и человек твой родной как живой стоит перед тобой. Ты становишься громоотводом. Гроза, и небесный разряд бьет через тебя прямо в землю, рвет твои нервы, сердце, разум и душу в клочья. В такие минуты ты не жив, но еще и не умер – ты стеклянная палочка, вращающаяся вокруг себя, бросающая по горизонтам огни и линии. Как если бы кто-то включал волшебный фонарь, и он мерцал для одного тебя: и его мигающие и прыгающие картинки невыносимы. Бывает, что похоронишь близкого, и ходишь к нему на кладбище по привычке, рутиной вытесняя о нем эмоциональную память. Но вот ты случайно коснешься простого деревянного креста, и ослепительным зигзагом небо выжигает все у тебя внутри, слезы катятся сами по себе, и ты валишься кулем на землю, не отпуская в то же время дерева: ты продолжаешь за него держаться, а молния сверху бьет раз за разом, и сердце стучит все сильнее, сильнее. Рука дрожит, глаза уже закрыты, ты жмуришься, не в силах просто открыть глаза и посмотреть – и рвется что-то из глубины тебя, какая-то река, не река, море, безмерный океан проходит по нервам и венам волнами. Лунный прилив на перемотке. Ты тонешь в электрических разрядах, ты на какую-то секунду вовсе перестаешь существовать. И кажется, ты и родился для того, чтоб быть громоотводом – сверхпроводником заряженного Богом чувства. Но так бывает не только с крестами на кладбище. Наверное, у каждого есть и свое хорошо спрятанное место-время. Пирожное «мадлен». Фантомная боль. Здание. Река. Канал и город. Мосты через канал. И набережная. Ты знаешь, что придешь туда – и прошлое, давно убитое и похороненное, вдруг оживет и будет бить жестоко, раз за разом. Там только для тебя идут через все миры и времена оголенные провода – тебе нельзя касаться их, но ты как обреченный протягиваешь руку. Шершавые перила, гнилая вода, мигающее всеми оттенками серого холодное зеркало. Коснись только, и вспыхнет микрофильмом, покадрово, цветными фотографиями – зеркально отраженными в воде – твоя любовь. Не фигурально выражаясь. На той стороне канала облокотится на перила девушка, и положит голову на правую ладонь. И ты увидишь отражение ее в канале, оно плывет и дергается как старенькая кинопленка в аппарате. Увидишь волосы ее, фигурку, платье, пальто, перчатки, зонтик – все вверх ногами. Но как бы не прищуривался – ты не можешь разглядеть ее лица. Вот так стоит она – и свесив голову качается параболой.

Я помню почти все. Все прошлое вскипает пеной, и поднимается со дна реки мозаикой. Там все кусочки паззла на местах. Цвет неба. Вонь улиц. Отец кричит на дочку. Сломавшийся твой зонтик. Вдрызг пьяная девица размеренно бьет лбом в капот чужой машины – ее владелец стоит оцепенев. Вдоль длинного канала там где-то далеко бьют по перилам – возможно дети скучая проводят по ребрам ограды палкой. Наощупь помнишь все твое, от маленьких ладоней до запаха волос, и то, как ты задерживала взгляд в далекой пустоте, и то, как наклоняла голову чуть вправо, когда смеялась. Все складывается в полотно, в большой портрет большого города в тот самый час, там и тогда: туристы, фотоаппараты, то самое кафе, где мы, устав бродить по городу, не в силах были даже закурить. Из точки треснувшего зеркала течет и вытекает целый мир, еще немного, и он бы затопил сегодняшний – все прошлое из глубины канала высоким бьет ключем, и все вокруг облито кислотой, и современность испаряется с поверхности проклятого «сегодня». Как если бы вода в канале имела смешанное свойство камеры обскуры/машины времени. На фотоснимке Санкт-Петербург сто тысяч лет назад, все та же набережная, канал, и пьяная бьет головой в капот, и шум в ушах от истеричных криков близняшек. Все точно как тогда – вот только без твоего лица. Оно словно засвечено. Там свет. Там темнота. Там дымка. Там пустота – и целая Вселенная! Там – Алеф. И ты, любимая, ты можешь быть какой угодно для меня теперь. Изгиб бровей, глаза, нос, губы, подбородок – и несть числа тебе. Так странно – любить тебя по-настоящему, как никого другого никто и никогда, и быть не в силах описать тебя. Красивое математическое равенство двух неизвестных – и бесконечности. Ты помнишь, как мы согласились, что так любить – равно поверить в Бога. Нет, ты сказала лучше: когда полюбишь мир и Бога – на самом деле, Бог влюбляется в тебя. Не ты, а он испытывает это чувство. Когда так любишь – ты любишь Бога в ком-то. Так я любил тебя. Наверное, закономерно, что я не помню твоего лица. Обратная перспектива в иконописи. Не я вдруг вспоминаю, а ты – меня. Ох, это чувство, как будто всматриваешься в точку, и через мгновение точно бутон точка распахивается. Так, верно, Богоматерь просыпается, открывает глаза – и небо ночью взрывается скоплениями галактик. Не ты внимаешь красоте, но просто вдруг Она тебя увидела.

Иногда я думаю, как ты вспоминаешь обо мне? Может быть, да и наверняка, я твоя старая полузабытая любовь – такая же как и моя к тебе – и я для тебя тоже «тот мальчик, чьего лица я никак не могу вспомнить»? Или, может быть, я-воспоминание лежу в бардачке твоей памяти, в твоем чулане. Уже давно засохшее и невкусное пирожное «мадлен». Но бывают дни, когда ты идешь по похожим улицам, или какой-то мост тебе кажется знакомым, или просто некто называет мое имя, просто имя, но оно почему-то для тебя как молния. Ты вздрагиваешь, и ставишь чашку кофе на стол. Хмуришься и пытаешься вспомнить. И потом еще часы твой муж или дети никак не могут тебя разбудить. Ты улыбаешься (я помню, как ты это умеешь), чтобы скрыть свои странные чувства, и все снова в порядке. У тебя, я уверен, счастливая семья. Имя мое пару дней не выходит из головы, ты все силишься понять, почему оно тебе кажется знакомым? Безрезультатно. Потом – ты снова забываешь обо всем. Пройдут месяцы, и кто-то расскажет тебе о лете в Петербурге – и вот ты уже проглатываешь окончания, забываешь слова, все смотрят на тебя с удивлением: внезапно ты замолкаешь. Кто-то точно вырвал меня из твоей памяти с корнем. Осталось только какое-то горько-сладкое чувство печали. Фантомная боль. Ты, как и все, порой прибираешься в своих воспоминаниях: какие-то надо навсегда выкинуть, постараться забыть. Что-то рассовать по полочкам. Над чем-то вновь посмеяться. Или взгрустнуть. Память работает как часы. Ты на кладбище: тебе вспоминаются все те, кто навсегда ушел (и у тебя откуда-то чувство-уверенность, что дотрагиваться до крестов не стоит – на всякий случай ты не дотрагиваешься). Ты на свадьбе: и ты вспоминаешь свою, и пару веселых чужих. Ты в этом конкретном городе – тебе вспоминается, конечно, не все, что с ним связано, но что-то вот обязательно, хочешь-не хочешь. Ты идешь по набережной, смотришь на туфли, и вспоминаешь, в каком магазине видела очень и очень неплохие (но ты не можешь вспомнить, в каком – сердишься и вздыхаешь: «Да и не больно-то и хотелось!»). Ты устало подходишь к перилам – твой муж позади тебя успокаивает твоего маленького сына, у того истерика, твоя дочка жмется к папиным ногам, и думает, захныкать или подождать, пока оба, папа и мама, обратят на нее внимание, и уже тогда зареветь наверняка. Ты протягиваешь руку – девушка, проходя мимо, говорит подружке, что собирается купить зонтик, старый сломался, какого бы цвета выбрать, а свайная машина мерно стучит где-то в паре километров, но ее хорошо слышно. Ты касаешься перил («Не касайся, не касайся, - шепчет внутренний голос, - Это высоковольтные провода», - врет тебе твой же внутренний голос), проводишь по ним, сама не зная почему, ласково, точно в забытье – рядом сталкиваются две машины, у одной помялся капот (твой мальчик тут же замолкает, и смотрит на аварию, посасывая палец). И вот оно, откуда-то с верхней полки падает старая забытая тобой кукла. Прямо под ноги. По воде пробегает рябь, от твоего отражения к другому берегу, там, тебе кажется, стоит кто-то, и, странно: хотя он и так далеко, но его отражение в воде хорошо видно. Видно все, кроме лица, удивляешься ты, и вот тут-то по твоим нервам проходит разряд, и ты выдыхаешь: «Я помню тебя». И именно здесь и сейчас тебя оглушит рев дикого древнего океана, и, как бы ты высоко не стояла, многометровая волна захлестнет твое тело и унесет на дно.

Влюбленные на мир смотрят иначе. Ты любишь и касаешься бездонной красоты, невидимого Бога, в тебя в замедленном движении бьет молния, и все вокруг "распахнутое настежь". И вас обоих, пока дрожите вы, оно хранит в объятьях. Пока молчите, вас оно несет по ледяной воде. Я говорил тебе, смотри, как необыкновенно сложились облака над горизонтом Финского залива. Не правда ли, похоже на логотип советской фирмы звукозаписи «Мелодия», но только перевернутый: смотри, две-три иглы бьют точно в сердце концентрических кругов. Возможно, так нашу любовь записывали на пластинку. Да, может быть. Закат, любовь, слова, слова, слова. Как это пошло. За два-три дня, что мы были знакомы, мы обсудили все возможные типы любви, какие знали из произведений искусства. Я помню, как ты надменно поднимала лицо, прищуривалась, и ухмыляясь цедила сквозь зубы: «Ли-те-ра-ту-ра. Ки-не-ма-то-граф. Иску-у-у-с-с-ство. Терпеть их не могу. Это же невыносимо!» И вот, проходит столько лет, и я, на том самом мосту, вдруг соглашусь с тобою: да, ты права, нет, правда же, невыносимо! Глаза болели смотреть на всю эту задушенную красоту, закованную в камень, мы убегали на окраину, не помню, где, когда: и шли вдоль новостроек, потом стояли у длиннющей стены завода. Точно Везувий, оживший и еще живой в центре города, где все еще пока кипело, ругалось и смеялось, здесь он, седой старик, стыл лавой. И ветер ваял из никому не нужной пемзы фигурки оригами промышленных районов: сухой и ядовито-белый антониониевский пейзаж.

Мне кажется, город, он тоже как Бог. Это не мы ходили по нему, смотрели на него, принюхивались к нему, слышали и слушали его. А он, усталый, старый, брошенный, побитый ветрами монстр, навылет раненый иглой Левиафан, визгливо терся о наши ноги, и преданно смотрел в глаза. Запоминая нас обоих. И как же он скулит теперь, когда я приезжаю раз за разом один. Я знаю, что снова приеду, и снова отыщу то самое место на набережной, и стисну перилы, свесившись параболой, и прошепчу что-нибудь глупое, и ветер разнесет мои слова дрожью по воде, из длинных волн в короткие, пока не поглотит море последний звука всплеск, и именно этот приглушенный, почти угасший, мертвый шепот – запишут на пластинку. Хотя может не я – а винил играет шепот, и рябью по воде тот добирается до набережной, и возвращает эхом мне все те сокровища, что я давным-давно оставил здесь? Мелодия обратной перспективы звукозаписи.

Любовь, я всегда это говорил, это невидимый океан. Тебя бросает туда, и плыви куда хочешь. Ты можешь утонуть, но если выплывешь, взберешься продрогшим и промокшим по граниту на берег, тебе захочется обратно. Напрасно ты будешь искать тот океан, заглядывая во все стихотворения на свете, и в каждое кино. Хотя на самом деле вот он, протяни только руку, всюду, сколько достанет твой взгляд, и даже дальше. В определенные час и минуту, в этом конкретном месте (и в нужную погоду – как странно складываться будут облака) – тебя захлестнут чудовищной высоты волны, ты не сможешь дышать, соображать, встанешь на жизненной прямой в одной тебе только знакомой точке, и откажешься дальше жить. Будешь стоять рядом с той, кого, вот как тебя, тоже накрыло с головой волной. Но потом вас за какие-то грехи выбрасывает обратно, выталкивает священная соленая вода: вон, отсюда, щенки. И вы остаетесь одни. Отныне оба порознь пойдете дальше, и воровато озираясь по ночам, пугаясь запоздалого прохожего, смешно касаться будете перил, и памятников, и щербатых мокрых кирпичных стен. И даже воздуха. Со стороны покажется, что вы танцуете от счастья, а то и просто сошли с ума. Вот здесь, вот здесь он был, безбрежный океан: протягивай ладонь, дотронься, и ты услышишь шум его прибоя. Здесь пахнет рыбой, кажется? и ты, как я, бросаешься в тот переулок, он был вот прямо тут, где еще пахнет морем, едва заметные следы приливов волшебных его вод. Не то, совсем не то, фантомный океан, фантомный город.

[...бедная ты моя девочка, хорошая ты моя! но ищи, ты все же ищи, это все, может быть, что осталось нам, эта морская раковина, точка во времени и пространстве, все эти фантомы, мосты и набережные, канал и ледяная вода, Петербург и лето его, пирожные «мадлен» – подойди, прилепись на мгновение к этим перилам, и ты услышишь шум первобытных волн, и вспомнишь, какой он, тот древний океан, и каким сладостным может быть его плен – ты услышишь и наши голоса, и наши «я люблю тебя», дорогая ты моя девочка, не уезжай, не уезжай, останься еще, мы напьемся с тобой «как осьминожки» - чтобы в пьяных объятьях на день и на час стать одним человеком, где чья нога, где рука, неизвестно, не могу знать, да и какая разница, мы покатимся и упадем этим комком, свалимся за борт, станем медузой горгоной, сиренами станем в гнилой и вонючей воде, смущая, пугая влюбленных на берегах сладострастным пением, не верь никому, ничему не верь, когда тебе скажут, что все это пошлость: закат и любовь, прощание и слезы, признания и стоны – слова, слова, слова! не верь никому, верь мне, что я тебе сейчас скажу, что говорил много раз и тогда, но ты не уставала слушать, не уставай никогда, ты слышишь, даже когда сойдет вода, когда начнутся отливы, и океан уйдет, он оставит раковины, собирай, и слушай их музыку, этот шум, этот сладкий мед, и жги потом их, жги, если сможешь, и потом снова ищи, живи предсмертными всхлипами – они настоящие, живи как если тебе умирать через час, не переставай целовать и кусать меня, и говорить мне нежности, плачь и пиши, не ищи, кого полюбить, не ищи кто полюбит тебя, ищи океан любви, тот, что когда-то любил нас, ты такая же ненормальная, как и я, ты полюбишь только того, у кого не будет лица, у кого вместо лица целый Алеф, скопление звезд, пустота, та немая икона, что полюбит и будет любить тебя вечно, она, эта икона, не сможет иначе, такова уж ее природа, это фундаментальная любви постоянная, с бесконечной в небеса функцией, не ты, а она будет смотреть тебя, слушать тебя, радоваться тебе и даже, наверняка, умиляться, трогать за плечи, и трясти, чтобы ты очнулась от спячки, не спи, не спи, слышишь, не спи, лучше не спи никогда, так мало часов для любви, ведь Она открывает глаза – Она просыпается, и пока ты будешь лежать на воде, тебя будут ласкать ее волны, ты не сможешь уснуть, ты будешь как дурочка танцевать, пока океан будет рядом с тобой, а Она наблюдать за тобою...]

И никому не говори о нас и о нашей любви, а если уж невмоготу, то говори, шифруясь, жеманясь, как ты всегда умела. Вздергивай бровь, усмехайся. Соври что-нибудь. Сочини, чтобы спрятать нас. Нафантазируй. Переименуй города, измени события, нарисуй нас обоих неловкими, а нашу любовь смешной. И сама же над этим рисунком вместе со всеми подсмеивайся. Не открывай никому настоящего, лги, говори неправду.

Знаешь, когда меня спрашивают про всю эту любовь, красоту, Петербург, закат, грампластинку и лето – как я ко всему этому теперь отношусь, теперь, когда океан отхлынул, и Богоматерь закрыла свои глаза, и уснула, и все стало казаться таким смутным, пошлым, неловким, детским, смешным – я смущаюсь. А, смущаясь, я надменно вздергиваю бровь, щурясь и усмехаясь, совсем как ты, и говорю сквозь зубы: «Терпеть это все не могу. Это же невыносимо!»

илл.: фрагменты картин "Св.Лука, рисующий Мадонну с Младенцем" Рогира ван дер Вейдена и "Мадонна канцлера Ролена" Яна ван Эйка, "Реликварий. Успение Богородицы" Фра Анджелико, "Мадонна в саду роз" Стефано да Вероны и "Коронование Богоматери" Фра Анджелико


Tags: женский портрет, кардиограмма, летняя интерлюдия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments