Сергей Афанасьев (vergili) wrote,
Сергей Афанасьев
vergili

Categories:
  • Music:

Триумф-трагедии в финалах постмортем-сказок [II. Вечное возвращение японской принцессы]

«Сказание о принцессе Кагуя» (Kaguyahime no monogatari, 2013) Исао Такахаты

Самый добрый фильм года тем, кто не знаком с японскими сказками, напомнит элегические фантазии Ганса Христиана Андерсона. И еще почти любую сказку, в которой существует иной прекрасный мир, волшебная страна фэйри, в которой не время, но вечность, нет старости, и все юны, и красота не умирает. По интонации и настроению сама страна в японском «Сказании о принцессе Кагуя» напоминает бессмертную страну вечной юности из поэмы Йейтса «Странствия Ойсина», где герой ее проводит счастливо некоторое время, но вот уже вечность ему наскучила, и он стремится вернуться в обычную реальность, в наш мир, на планету Земля – но, пока его не было, здесь прошли столетия. И все же герой меняет мечту о бессмертии, вечной радости и неумирающей красоте на простую человеческую жизнь, в его случае жизнь ветхого старика, без друзей, которые давно умерли, в мире, где тленна красота, стареет юность, и миром правит смерть. «Сказание о принцессе Кагуя», в которой тот, другой мир нам даже не покажут, и о котором расскажут разве только в самом-самом конце – это безусловно самое пронзительное прощание этого года со своими зрителями, с творчеством, с жизнью, с обычной, мирской красотой. Пронзительнее последнего, и тоже прощального, фильма Миядзаки. Но, несмотря на все это, на то, что «Сказание» - один из лучших фильмов о смерти и, главное, спокойном, мудром приятии смерти вообще, оно еще оказывается и одним из лучших фильмов о том, что же такое жизнь. И, парадоксальным образом, отвечает на вопрос, почему же так не хочется расставаться с жизнью, даже если тебе 79 лет, как режиссеру, и уже, казалось бы, пора, и ты спокойно должен принимать грядущий вечный сон; и даже если жизнь была и остается шуткой, чудовищной и несмешной, в которой много боли, горя, и, главное, выматывающей, иссушающей скуки – все равно, блин, не хочется. Почему?

Исао Такахата, у которого я видел только «Могилу светлячков» (чудесный мультфильм о детстве и войне), и на авторство «Сказания» которого даже не обратил сначала внимания, известный соратник Миядзаки, оказавший на последнего огромное влияние. «Сказание» - его первый за 14 лет фильм – и, наверняка, последний. В аниме-кругах его и продают в духе «если вам нравится Миядзаки, смотреть обязательно», но это не совсем справедливо по отношению к Такахате. Скорее можно сказать так: «Если вам нравятся сказки Ганса Христиана Андерсена, «Сказание» вам скорее всего тоже понравится». Известно, что в свое время Такахата был очарован французским мультфильмом по сценарию поэта Жака Превера «Король и птица» (Le Roi et l'Oiseau, 1980) Поля Гримо – экранизации сказки «Пастушка и трубочист» датского волшебника. Визуально и стилистически «Сказание о принцессе Кагуя» уникально, и не похоже ни на один известный мне японский мультфильм. Вообще, если не знать, что фильм производства студии Ghibli, и посмотреть на картинки - только по рисунку лиц отдельных персонажей можно догадаться о подводном аниме-течении. Это рисованный мультфильм. Акварелька, старающая обходиться минимумом цветов. Она очень лаконична, и, если хотите, «примитивна». Сам Такахата говорит, что до сих пор оставался недоволен мультфильмами, «потому что они всегда были слишком прорисованными, а я хотел, наконец, оставить зрителю пространство для фантазии». И, вы знаете, ему это удалось. Первые же минут пятнадцать потрясают. По-моему, если в мультипликации вообще возможно достичь художественных высот знаменитых гравюр Хокусаи, оставаясь при этом в рамках анимационного жанра, то у Такахаты это получилось. Его «Сказание» одновременно триумф минимализма и триумф детальной проработки рисунка, с помощью которых автор создает древний волшебный мир. Мир знаменитой японской сказки «Повесть о старике Такэтори», историю которой Такахата также вольно и с любовью переработал и проработал, как и испанец в случае с «Белоснежкой». Мотивы, интонации, поступки – в фильме и в сказке – разные. Японец даже рискнул, и вставил в фильм сцену мужского насилия над женщиной, и усилил изначально существовавшую «между строк» социальную критику и особенно критику положения женщины в японском обществе.

Но при этом он ни разу не забыл, что рисует сказку. И сначала прорисовывал ее почти дословно: «Не в наши дни, а давно-давно жил старик Такэтори. Бродил он по горам и долинам, рубил бамбук и мастерил из него разные изделия па продажу….Однажды зашел старик Такэтори в самую глубину бамбуковой чащи и видит: от одного деревца сияние льется, словно горит в нем огонек. Изумился старик, подошел поближе, смотрит – что за диво! В самой глубине бамбукового ствола сияет ярким светом дитя – прекрасная девочка ростом всего в три вершка». «…Взял он ее бережно и отнес домой, а дома поручил заботам своей старухи. Красоты девочка была невиданной, но такая крошечная, что положили ее вместо колыбели в клетку для певчей птицы.» «…Росла девочка быстро-быстро, тянулась вверх, как молодое деревцо. Трех месяцев не минуло, а уж стала она совсем большой, как девушка на выданье». Но что в сказке словом сказано – то Такахата «написал кистью», рассказал обиняками, и пошел дальше, нарисовал и то, что – только возможно, но совершенно не обязательно – было в старой сказке (старейший японский рассказ, датируется X веком, «предок всех романов») между строк. Внезапную, но как будто такую понятную любовь маленькой девочки к окружающему, к природе, насекомым, лягушке, цветущим деревцам. Ее звонкий радостный смех, когда она удивляется тому, что вокруг нее. Полфильма и больше ты смотришь на это «вокруг нее» как на скорее социальную картину нравов, но внезапный финал переворачивает все с ног на голову, и каждая, вроде бы, неважная деталь, «и такая объяснимая, ведь она же ребенок» оказывается очень важной, многозначительной и трогательной. Особенно трогательна детская любовь-дружба между за месяцы выросшей в подростка принцессой и крестьянским пацаном, который еще пару недель назад таскал ее-маленькую на своей спине. Еще недавно она меньше всех, с ней возятся, ее опекают – и вот она среди старших, и покровительствует малышне. Детские игры, шалости на природе, народные песенки (которые девочка почему-то знает наизусть, хотя ведь только услышала), чудный лес и гора – все принцесса жадно впитывает в себя, еще не зная, что живет простой счастливой жизнью в деревне среди простых друзей, и скоро это счастье куда-то уйдет, и это детское марево останется с ней ностальгическим воспоминанием во всей взрослой, скучной, одинокой и грустной жизни. Всю свою жизнь она будет хотеть вернуться домой, и дом для нее это, наверное, не только дом в деревне, гора, бамбук, но и прошлое, и детство, и маленькие ее друзья. Старик со старухой, «души в ней не чаявшие», найдут в лесу золото и дорогие платья, решат, что суждено красавице стать принцессой, построят ей в городе дворец, и умыкнут ее туда навсегда. Там она разобьет маленький садик, который станет ей утешением, и в миниатюрном виде которого она будет видеть и вспоминать прошлую, детскую, деревенскую жизнь.

Первые же картины-гравюры (рука не поднимается писать «кадров») заворожили меня, и я был готов увидеть вообще любую историю, если ее расскажут и покажут через подобные цветные витражи. Акварельки Такахаты, кажется, способны оживить даже самую ветхую легенду. Эти акварельки дымчатые, приглушенные, тихие, как если бы прочие мультипликаторы своим стилем и своими цветами громко пропевали истории, тогда как Такахата проговаривает сказку шепотом, ненавязчиво, словно напевает под нос. Они были бы похожи на книжные иллюстрации, на станковые работы художника, но в движении эти картины сверхъестественно прекрасны. Особенно восхитительна нарисована сцена первого побега принцессы из дворца, в которой, если эти кадры рассматривать по отдельности, сложно даже рассмотреть бегущую в отчаянии девушку, но в движении все точно собирается в одно целое, в сказочный фокус, в брызги волшебного фонаря – в шедевр анимационного экспрессионизма, которому нет равных. Мне кажется, передать движение в анимации вообще нелегкое занятие, а вдохнуть в него жизнь при помощи кисточки, кривых, линий и красок (причем, в этой конкретно сцене – очень ограниченной палитры) могут только настоящие мастера. Побег принцессы захватывает почти в прямом смысле слова, как вихрь, как мгновенное движение; как быстрый ветер устремляет за собой, так невозможно противостоять стремительному движению крохотной фигурки девочки, остро желающей вернуться домой, в деревню, к своим друзьям по детству. Как если бы она хватала тебя рукой, и тащила, тащила по лесам и полям за собой: «Пойдем, я тебе покажу все, ты сам удивишься, тебе понравится!» Так она в очередной раз крадет у зрителя сердце.

Получасовая или сколько там жизнь во дворце, составляющая ядро сказки – это та часть истории, которая, конечно, может оставить равнодушной, хотя там есть место и социальной сатире, и «профеминистскому дискурсу», и комизму ситуации: когда пятеро принцев по разному будут просить ее руки и доказывать искренность своих чувств. Но только ретроспективно, уже после финала, просматриваешь «воспоминательной лентой» эту часть, и понимаешь, как она все же важна. Именно вот эта, скучная жизнь девочки-девушки-женщины, из которой выращивают аристократку, которой мажут зубы в черное, выщипывают брови, не дают свободно бегать по дворцу (друзья? забудь, они не чета вам, ваше высочество). Ретроспективно, прокручивая ностальгическую ленту героини обратно, в прошлое, видишь в этом куске, напоминающем множество сказок про испытания, которые «необходимо пройти, чтобы добиться ее руки», вплоть до «Принцессы Турандот» - обычную скучную жизнь, но в которой при этом все равно остается место чуду. Когда принцесса скучает, когда девушка одинока – она не похожа на сотню подобных героинь, которые все «такие внезапные и противоречивые», не знают, чего хотят. Нет, вот она-то как раз знает, чего хочет. Жить не во дворце. Петь другие песни. Дружить с другими. Оставаться ребенком. И продолжать удивляться жизни, а не тосковать изо дня в день, скучая вытаскивая свое тело из прошлого дня в настоящее, а затем толкая себя в такое же скучное одинокое будущее. Все это время ты ей, конечно, сочувствуешь, но именно с момента первого бегства из дворца твое сердце окончательно принадлежит героине. Она крадет твое сердце по кусочкам раз за разом: когда радуется цветению сакуры, печально бродит по первому снегу, наблюдает за тем, как взволнованно танцует в воде белый кружок луны. Слишком поздно приходит осознание, что все это время жизнь героини, а значит и жизнь самой сказки – утекала сквозь пальцы со скоростью ветра. Слишком поздно принцесса осознает, кто она, и зачем здесь живет. Старая сказка в руках Такахаты превращается в изящное, очень красивое, но и очень грустное философское эссе о познании себя, о том, что по-настоящему человек понимает, кто он и зачем родился на белый свет, когда ему уже 79, может быть, лет, или просто рукой подать до длительного путешествия в волшебный мир (аka рукой подать до смерти). Когда думаешь, вот сейчас бы все изменить, прожить иначе, пережить всю эту жизнь с другими, начать с нуля, ухватиться за лучшее посильнее, вцепишись руками и зубами в детские платья.

Финал не просто крадет сердце. Он оставляет в груди зияющую дыру. И при этом безумно, безумно, безумно печальный финал не назовешь ни горьким, ни даже горько-сладким. Когда ты хватаешься за волосы, глядя на экран, и внезапно, со скоростью ветра прокручивая киноленту прошлого принцессы в обратном направлении, видишь все иначе, под другим что ли углом, тебе не кажется, что кого-то сейчас обманули. Потому что вся жизнь принцессы от начала и до конца – с теми или иными поправками – это самая обыкновенная жизнь самого обыкновенного человека. Который точно также, позднее или раньше, оказавшись со смертью один на один, и вспомнив жизнь свою тяжелую, полную страстей, бед, горя, скучной злобы и тоскливых ночей – все-таки остро захочет жить. Из-за какой-то песенки. Из-за вида в окно в далеком детстве. Из-за каких-то совсем уже мелочей. И это не про то, что «слишком поздно» или банальное «ловите момент, пока живы» (хотя и об этом тоже), а скорее про то, что даже самая кошмарная жизнь, с рядом бесчисленных катастроф, когда человеку кажется, лучше всего остановить мгновение, но не потому, что оно прекрасно, а потому, что сил уже нет и жить не хочется – даже такая жизнь сверхценна, если в ней нашлось место одной единственной песенке, которая когда-то, не в эти дни, а давным-давно, украло еще в детстве твое сердце, оставив зияющую в груди дыру. Если верить 79-летнему японскому старцу, то и перед самым концом, и даже на том свете, если он существует, человеку все равно захочется снова родиться, пусть даже в кругу вечного возвращения, снова прожить свою жизнь, ничего не помня о прочих своих воплощениях – захочется, несмотря, может быть, на то, что кроме песенки в детстве, и старой дружбы, и домика в лесу у горы в жизни ничего хорошего опять и опять не случится.

Если совсем уже коротко: то вот так этот равнодушный к страстям и жизни буддизм рожей его бесстрастной по асфальту давно уже никто не возил. Собственно, «Сказание» это контрольный в голову любому равнодушию к жизни.

Услышать песню к фильму и посмотреть шестиминутный чудесный трейлер к мультфильму (без финального спойлера) можно вот тут.
Tags: cinématographe, requiem, детская комната, женский портрет
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments