Сергей Афанасьев (vergili) wrote,
Сергей Афанасьев
vergili

Categories:
  • Music:

магический мир простой души, Небесная Матушка и поющие ангелы [повесть о кроткой в Третьем Рейхе]

«Родной край: хроники Германии» (Heimat - Eine Chronik in elf Teilen, 1984) Эдгара Райца

Вязы и дубы едва скроют от заплутавшегося путника ветхий домишко с заколоченными окнами. В нем на втором этаже, чуть справа от огромного зеркала висит эта картина, принадлежащая, быть может, забытому голландскому или немецкому мастеру, или неизвестно какой национальности анониму из средневекового монастыря, разрушенного еще в те стародавние времена, когда на землях Рейнланд-Пфальца, Саарланда и Лотарингии сурово правила легендарная Брунгильда, королева Австразии. Мало что изменилось с тех пор, разве что горы измельчали, человек отвоевал себе пару долин с климатом, благоприятным для садоводства и виноделия, да с позапрошлого века повадились ходить сюда разного рода бродяги и странники из далеких земель. С картины можно смахнуть пыль, и осветить старым фонарем, достав его с захламленного чердака. И чудо откроется перед вами: холст живой, и картина живая, в одной точке собравшая окружающий в пространстве и времени маленький космос немецкого селения с его «ста годами одиночества», который никакой ветер не унес, а, напротив, вобрал в один Алеф, и волшебным образом схоронил на кинопленку, цветную и черно-белую, пастельную, с сепией. Зима и лета на полотне рядом, как в книжной миниатюре солнце и луна вместе светят над деревенькой, меняются времена года слева направо, лета скатываются по небесного цвета наряду Богоматери в лазурное озеро, превращаясь в воды, на которых плавают утки да лебеди. Мужчины выпивают у кабака. У кого-то похороны. Вдали играет музыка – там свадьба, девушки поют, мальчики устроили дружеское состязание. Пролетел старенький аэроплан, оставив по себе пару облачек. Приходят из города люди, строят большую дорогу. Уходят эти люди в города. Бомбы над домами взрываются. Наступает и проходит война. Женщины хлопочут по хозяйству, местный дурачок стреляет по телеграфным столбам, уходящим куда-то далеко-далеко за горизонт, за правую руку Богоматери, которая с любопытством свесилась с небес, и как ребенок жадно наблюдает, как по дороге идет уже немолодая красивая девушка, вон там, сразу за околицей. Выходит девица за деревеньку, идет девица дальше, звезд вокруг не сосчитать, говорит она про себя, ожидая встречи с милым, как пойдут они по полям и горам, и залягут в высокие травы, никому не сыскать, да будут птицам подражать, да друг дружку целовать. Выйдет девица к погосту старенькому, сколько лет деревеньке, кто же считал, весело и смеясь подойдет она к холмику, где милый её ждет-не дождется, снимет да постелет косынку белую, поправит волосы, цела заколка, сядет девица на могилку с крестом рядом – и завоет.

Ах, Мария, Мария, простая ты душа, и мужа своего не сберегла, и любимого смерть-война унесла. Но поплачет своё Мария, и снова по хозяйству хлопочет, обед готовит, сыновей встречает-провожает, горит в окошках огонь – издалека было видать, и всегда горел, пока жила Мария, и был теплый очаг в её доме, но осталась Мария одна, разлетелось гнездо, кто-куда, сыновья стали реже захаживать, поседела девушка, чаще сидела за столом в одиночестве, руки от безделья сухие стали, некому стало готовить обеды, не кому пуговицу пришивать. Устроила она напоследок всему селу праздник, за свои деньги угощения соседям, танцуй, веселись до упаду, в мою честь. И танцевали, и пили, и веселились, добром поминая Марию люди, улыбавшуюся всем всегда, радушную, неунывающую никогда, старушку чудную, душу кроткую их городка – но отлетела и душа Марии. Умерла Мария, и смерть только ее собрала детей и внуков со всего света в дом, милый и бесприютный теперь, где лежала она холодная и некрасивая в гробу, помрачнев лицом. И хоронили Марию под страшным дождем всем городом, под холстом лазурного покрывала Небесной Заступницы, что свесила ножки свои с облачка, с Марией рядом, и лузгают они там семечки, и говорят обо всём. И плакали уже дети о Рахиле своей, и не могли утешиться, ибо её нет.


Наверняка, мимо её домика, или домика её предков, мог проходить и неизвестный ей, душе простой, книжек не читавшей, русский писатель Тургенев, описавший в повести «Ася» эти «чистенькие деревеньки с почтенными старыми церквами и деревьями, уютные мельницы с проворно вертящимися колесами, радушные лица поселян, их синие камзолы и серые чулки, скрипучие, медлительные возы»: «Привет тебе, скромный уголок германской земли, с твоим незатейливым довольством, с повсеместными следами прилеж
ных рук, терпеливой, хотя неспешной работы… Привет тебе и мир!» И больше ста лет спустя Эдгар Райц, неудавшийся к тому времени 50-летний немецкий кинорежиссер, услышал этот привет, и воссоздал все очарование родины, родной земли, назвав свою 15-часовую повесть о Марии, ее братьях, сыновьях, и семьях Симон и Виганд – «Heimat» («Родина», «Родная земля») c очевидной аллюзией к популярному в 1940-70-х годах в Германии, Австрии и Швейцарии эскапистскому жанру Heimatfilm, немудреными фильмами с обязательной сельской обстановкой, «сентиментальным тоном и упрощенной моралью». Но как и тургеневская Ася, здешние молодцы и девушки тоже совершают порой эксцентричные поступки: уходят из дома за пивом в кабак, а возвращаются только 30 лет спустя, карабкаются на развалины замка, чтобы там сфотографироваться всем селом, разыскивают в здешних лесах золото, или же просто ходят туда по грибы и ягоды, находя в лощине кем-то убитую девушку – «вероятно, еврейка», задумчиво чешут бороды сельчане, далекие от какого-либо антисемитизма, и вероятно, даже не знающие этого слова, но, говорят они между собой, в городах сегодня что-то их больно не любят. Единственный раз вспомнят о них году эдак в 1938-м, вдруг озаботившись генеалогией «сомнительной» фамилии Симон – но перерыв архивы, махнут рукой.

«Хеймат» это монументальное полотно эпической силы и какой-то средневековой ясности, света и чистоты. При этом совершенно лишенное как сентиментальности, так и какого-либо морализма. Договорившись с жителями одного из небольших городков земли Рейнланд-Пфальц, Эдгар Рейц снимал простую жизнь простых людей на Западе Германии, и вы больше нигде и никогда её не увидите и не узнаете. Уж точно не от самих немцев, полвека простоявших на миру, обнажив головы, теребя в руках шапки, в позе «простите нас, дураков грешных». Фассбиндер, мученик ты мой любимый, снимал больше эстетские картины о Третьем Рейхе, полные всяческого символизма, но не понимал простых людей, и не мог их понять – такова судьба, наверное, любого гения за редким исключением, тем более, в Германии с её немецким романтизмом, бурей и натиском, мятущимися душами и поисками голубого цветка. Висконти, сняв «Гибель богов», возможно, исчерпывающе поведал о том, что у него в душе, но простой немецкой души тоже не понял. И не мог понять. Простая немецкая душа в простом селении Шабах даже в 1920-е, годы расцвета великого немого немецкого кино – никакого там экспрессионизма не видала, потому что и фильмов толком не смотрела (и правильно делала – ничегошеньки там о простых людях за редким исключением и не было). Простая немецкая душа в 1930-х и годы войны, разве что, пару раз ездила в соседний относительно большой городок посмотреть комедию с Марикой Рёкк, да надеть дорогое платье, купленное втайне от мужа, и показаться подружке – больше надевать его было некуда и не для кого. Надо вести хозяйство. Как вели его испокон веков здешние жители, и секрет которого точно описал Тургенев: незатейливое довольство, прилежные руки, неспешная и терпеливая работа. Юная Мария, родившаяся в 1900-м году (только здесь Рейц позволил себе немного символизма), в 1918 году входит в семью кузнеца и землепашца Матиаса Симон и домохозяйки Катарины Симон, женившись на вернувшемся с войны Пауле Симон. И с юных лет начинает работать по дому – не покладая рук до конца своих дней в 1980-х. Старушка Катарина уже на тот момент была старушкой, а кузнец – стариком: простые работяги стареют быстрее, покрываясь сединой и морщинами уже в свои 40 лет. Но Катарина летала по дому, готовя еду, теперь уже вместе с Марией, на всю ораву: двух братьев, сестру, которая осталась без мужа, всех их детей, наконец. Времени на другое не было – время на другое было в городах, на Севере, в Пруссии, Берлине роилась «красная чума», на Юге, в Баварии, в Мюнхене – чума «коричневая». Первое нормальное образование получил только самый младший Симон, самый любимый сын Марии, родившийся во время войны Герман – и как раз покинувший Шабах бунтарем, в разгар 1950-х из-за семейного раздора, вызванного связью 15-летнего подростка с женщиной в два раза старше. Серия, посвященная ему и его романтической влюбленности в 30-летнюю одинокую женщину, к слову, решает конфликт, взяв сторону «преступной пары», в духе бури и натиска,
страданий юного Вертера – и не может решить иначе, так как на противной стороне мелочный семейный тиран, сын Марии – Антон, мелкий буржуа, основатель «основательной» немецкой фирмы, выпускающей лучшую в мире оптику, на которую во второй половине XX века будет работать половина деревни. Кроме своего бизнеса – его по сути больше ничего не интересует, в чужих, хоть и тоже немецких, душах он разбирается не лучше Фассбиндера с Висконти. В памяти зрителя же останутся чудесные свидания в шалаше, встречи рассветов и закатов двух влюбленных, тайные встречи, сама тщательно охраняемая тайна – и разбитое сердце «молодого Вертера», который больше не встретит свою любимую женщину никогда – в лучших традициях нашего будущего ее угрозой судебного процесса и тюрьмы за связь с несовершеннолетним отпугнут от Шабаха и Германа навсегда. Краткий роман, который и так и эдак бы сам по себе закончился, как и бывает часто с первыми любовями, останется зато в сердце юноши схороненной тайной запретных чувств и обреченных надежд. Герман никогда не простит свою мать, которая первая узнала о запретной связи, и с чьего молчаливого согласия его старший брат эту связь разорвал. И это, наверное, единственный грех, лежащий на душе Марии, этой кроткой, безгрешной простой души – но и он искупается как материнским беспокойным сердцем, так и искуплением греха – отъездом любимого сына из деревни и отказом Германа возвращаться в Шабах.

В вертеровской серии чувства такта и вкуса единственный, возможно, раз изменят режиссеру, но даже пылкие слова о том, что Мария «такая же пошлая мещанка, как и все остальные жители Шабаха» - автор вложит в уста подростка, у которого отняли любимую женщину. Никогда ни до, ни после Рейц себе не позволит не то что оправдывать этих любимых им все-таки «пошлых мещан Шабаха», а даже судить их. Он просто показывает. Он просто рассказывает. И приход и уход Третьего Рейха оказываются для Шабаха такой же сменой времен года, оказавшей не такое уж сильное влияние на простых жителях села, как и движение тектонических плит глубоко под землей. Жители Шабаха не слышат ни шепота, ни рокота истории, и история не замечает их – они маленькие, незаметные, большей частью милые люди (хотя есть и подлецы), через которых история просто перешагивает, хотя, окажись они чуть-чуть в поле её видимости, она могла бы их и раздавить. Чтобы понять жителей Шабаха – надо понять Марию, эту самую кроткую простую душу, не уступающая в кротости своей свекрови Катарине. И чудо как раз состоит в том, что тебе и не надо их понимать, кроткие всегда – как на ладони, их Боженька в сердце поцеловал. Ведь как реагирует Мария и Катарина на приход в Германию нацизма? По-началу никак – потому что в отдаленное селение Шабаха он кое-как протиснулся гораздо позднее, хотя нацисты по-умному провели повсюду телеграфные линии и установили в селе радио. И проник нацизм по-настоящему, разве что, в две души – душу кондового националиста Алоиса Виганда и его сына Вилфреда Виганда, ставшего местным эсесовцем, следившим бдительно за лояльностью сельчан к Гитлеру – на что сельчане только пожимали плечами, смеялись над ним, и втайне крутили пальцами у виска. Красота картины в том, что Алоис и Вилфред – отец и брат Марии, в которую никакой вирус нацизма ни разу не проник. Зрителю дают вдоволь посмеяться еще над братом мужа Марии, Эдуардом, который женившись на хозяйке борделя, наивно сначала поддерживал нацистских бонз (особенно, впрочем, настаивала на этом его благоверная), а потом ему просто стало скучно и надоело. Простая душа! Особняка, построенного на деньги обанкроченного еврейского банка, они с женой, однако, так и не вернули. Некому было возвращать. Но в гениальной оптике «Хеймата» даже эта пошлая шлюха, вешающаяся на шею самым влиятельным местным чиновникам во времена Третьего Рейха, оказывается, разве что, наивной дурочкой, по-своему доброй, и в старости своей похожей на какого-то божьего одуванчика. А Эдуард, ставший гауляйтером, и когда-то спасший от своего подчиненного местного мальчишку, стрелявшего по проводам («ну какой это саботаж – он же отличный стрелок, нам такие нужны!»), потом долго будет бродить по снежным улицам Шабаха, так и не простив себе гибель этого паренька на войне, куда он нечаянно его и спровадил. О наивности и уме Эдуарда красноречиво говорит сцена, в которой он как мальчишка (простая душа!) вместе с этим пареньком втайне тоже стреляет по проводам и смеется как ребенок же. Даже муж Марии, покинувший её еще в 1920-е («ушел за пивом и не вернулся» - классика), и уехавший в Америку, там основавший крупную фирму – уехал из Шабаха вовсе не по каким-то там книжным романтическим причинам, не от мещанства, глупости и пошлости, а просто, видимо, из «охоты к перемене мест». Он до конца своей жизни, когда слишко поздно поняв, какую женщину потерял навсегда, так и смог ответить самому себе на простой вопрос – зачем уехал-то? Его и Мария спрашивала, когда он после войны на короткое время возвращался: ты зачем уехал-то, говорит, а он говорит, сам не знаю. Как шум и ярость, «повесть, которую пересказал дурак», перед нами проходят судьбы этих людей, нелепые, неловкие, абсурдные, трагичные и комичные, и ты постепенно понимаешь, что жители Шабаха внеисторичны потому, что для них история словно часть природы, которая равнодушна к человеческим судьбам, как написал один английский поэт, лишена разума, сердца, и ей безразличны как наши имена, так и наши могилы.

Мария, кроткая душа, воспринимает жизнь и историю так, как ее воспринимала ее далекая-далекая прародительница в Средние века – магически. Когда ее старший сын впервые надевает униформу «Гитлерюгенда» - по совершенно случайному совпадению в Шабахе начинают слегать дети, начинается эпидемия то ли кори, то ли тифа. «Сними эту форму, и больше никогда не надевай! Это от нее весь этот морок!» - кричит испуганному мальчишке Мария. И здесь нет никакого тяжеловесного символизма, Мария имеет в виду не какое-то абстрактное зло, который там где-то принес нацизм, а именно то, что простые и невежественные ее подруги-односельчанки сразу поняли бы (не говоря уже о средневековой девушке): мальчик надел чуждую какую-то форму – началась чума, стало быть, в форме все дело. Это магическое мышление, верующих в симпатическую магию, в магическую связь несвязанных с виду предметов и событий. Очень смешно и одновременно страшно, как жители Шабаха суеверно проклинают провода, которые «проклятый нацизм» провел к ним в город – аккурат тоже в тот момент, когда начали заболевать дети. И именно рядом с только что установленным телеграфным столбом! Нечистое это дело, качают головами бабы и мужики. Через сто лет точно также по тем же причинам люди будут сжигать сотовые вышки. Простые души, что ни говори.

Но есть души простые, а есть среди них души кроткие. И есть, наконец, души святые. Мария – незаметная святая Шабаха, этого магического мирка, остановившегося где-то на подступах к Высокому Средневековью, с быками, при помощи которых тут распахивают поля как древние люди, с восхитительными кузницами, от вида которых сразу хочется стать подковать кобылу, с бытом фламандских живописцев, где кувшин молока, лес на горизонте, и играющие в снежки дети магически говорят о том, что Бог в буквальном смысле везде, и в крынке молока, и в плачущей на пороге девочке, и в собаке с перевязанной ногой. Этот мир в буквальном же смысле цветет и переливается всеми цветами, лестницу в небеса еще не унес скучный профессор, и по лестнице ежедневно туда-сюда пролетают самые настоящие ангелы (да-да, как в детской книжке с картинками), ангелы поют и помогают в работе простым душам, но больше всего ангелы любят души кротких и души святых, выносящих на своих плечах самую большую ношу, самые невыносимые трагедии и самые страшные судьбы. «Хеймат» по-настоящему великим делает даже не первый и, пожалуй, единственный честный рассказ о простых немцах, которые, как мы понимаем почти сразу же, такие же, как и простые евреи или простые русские. Только, ю ноу, кого-то не замечает Молох Истории, творимой в том числе и руками простых людей, но которых воронкой туда засасывает и закидывает в опрокинутый демонический Алеф, не спрашивая ни роду, ни племени. А кого-то он же потом растирает в порошок.

Великим «Хеймат» делает то, что он пристально, через лучшую оптику на свете, позволяет присмотреться к делам Марии, и узнать по делам её прекрасную расноцветную душу, также переливающуюся на свету и во тьме, как мир вокруг нее: история перешагивает через Марию, природа и люди не замечают, но что-то магическое есть в ней, то, что помним мы сами из детских времен, что-то волшебное, сказочное. В ее распорядке дня, вечном труде и заботах, улыбке и ненароком пущенной слезе, поцелуе, который она в последний раз отдает любимому, не зная, что тот уже не вернется с войны. Что-то такое, что не имеет названия, имени своего, но что-то очень знакомое. Что и сама Мария понимает про себя только уже после смерти, когда оказывается – ну, разумеется, как в детской книжке с картинками! – в посмертной реальности, где ее встречают все умершие жители Шабаха, радостно улыбаясь ей. И как она всегда их любила всех, так теперь и они очень-очень любят её. И пока на нашей стороне жизни дети оплакивают Марию, напиваясь и пьяно рыдая, или скучно сидя под крестом, в город приходит ежегодная ярмарка, танцы и пляски наступают как тьма египетская сразу же после похорон, весь Шабах походит уже на самый настоящий шабаш ведьм, правда, горько-веселый, и вовсе не дьявольский. И Мария вместе с другими жителями посмертного Шабаха заглядывает в окна из волшебной реальности, и радуется живущим, таким нелепым со стороны, их разнузданному пьянству и временному, как в Средние же века поступали простые люди, отказу от благопристойности и приличий.

У таких душ как Мария за всю их чистую жизнь только раз или два промелькнет страшная мысль, мысль, страшее собственной смерти и даже ранней смерти детей, мелькнет, может, в тот момент, когда она воя и рыдая, с распущенными волосами пойдет по дороге, по полю, в холодной снежной ночи, пойдет куда глаза глядят, пока не упадет, устав и икая от плача, повергнувшись ниц, упав кулем в траву, распугав ангелов, которые в этот прямо момент переставляли лестницу, мелькнет страшная мысль: «Боженька, за что? За что же, Боженька?! Что я такого сделала, чем и кому нагрешила?!» И вы, тупо глядя на нее, с комком в горле, тоже задумаетесь – действительно, Боженька, за что? Ей-то – за что? Боженька, конечно, не ответит. А вот та Небесная Матушка, которой все простые женщины молятся чаще всего, если кому-то вообще молятся, прямо в этот момент свесится с высоких облаков, распустив сияющие волоса до самых лугов и озер, с большими-пребольшими, огромными своими глазами взглянет Марии в заплаканные глаза, и разве что скажет, не пытаясь её утешить (есть такое безутешное горе, когда не поможет, наверное, и самый Бог, даже если лично спустится по лестнице прямо в поле): «Мари-я! Вста-вай, Мари-я! Пора подмести в комнатах, набрать кувшин молока на утро, и вечерять с подружками! Ну же, Мари-я!» И Мария, вы не поверите, встанет, осушит слезы, и пойдет подметет в комнатах, наберет молока в кувшин и будет смеясь о чем-то, верно, очень девичьем, говорить с подружками.

Погодите, скажет какой-нибудь скучный профессор, а где же тут нацисты? Кого нам ненавидеть? Кто тут такой и сякой? Над кем негодовать? Подать сюда злодеев! Укажите перстом на нехороших нацистов, ужо мы будем судить и рядить этих ваших простых людей с замечательными душами! Боженька, конечно, опять не ответит – а кто я такой, чтобы отвечать за него? Только, может, Небесная Матушка, Заступница, улыбнется, глядя на скучного профессора и покачает укоризненно головой, спрыгнет вместе с Марией с окошка в далекий луг и пойдет с ней вместе по грибы (говорят, на небе сегодня только и разговоров, что о небывалом грибном сезоне – особенно белые, говорят, удались на славу).

А скучный профессор будет продолжать горячиться, смешно размахивая руками, распаляясь все больше от того, что некого судить, а надо бы кого-то срочно на плаху, кто-то же точно злодей, а злодея должна ждать расплата. И не скоро заметит профессор того, что горячится и жестикулирует он перед зеркалом.

Эта картина – не для него.

Скринлист фильма можно посмотреть - тут.
Tags: cinématographe, deutschland, liebestod, lost masterpiece, luchino visconti, rainer werner fassbinder, réalisme poétique, женский портрет, кроткие, символ веры, сфинкс, фатум
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments