кое-что о вечном и зловещем [или три совершенно разных фильма практически об одном]

«Ковен ведьм» (Akelarre, 2020) Пабло Агуэро

Маленькое испанское кино на давно избитую тему, получившую новую актуальность сегодня, но, к счастью, имеющее к самому феномену «охоты на ведьм» довольно опосредованное отношение. В последнее время банальность – и ошибочность – трактовки преследования «ведьм» в XVII, скажем, веке состоит в попытке объяснить их обыкновенной мизогинией и бесправием женщин. Однако напомню, что самая известная история с преследованием и казнью несчастных принадлежит Салему, которая началась по сути с того, что именно девочки (дети) оговорили женщин-соседей, и стояли на своем чуть ли не до самого конца, впадая в истерические припадки, искренне считая, что они одержимы. Один из лучших фильмов на эту тему снял француз Реймон Руло, он так и называется «Ведьмы Салема» (Les sorcières de Salem, 1957) – я о нем писал когда-то. «Ковен ведьм» снят в эпоху, когда саму охоту на ведьм трактуют либо политически, в феминистском ключе, либо в прямо противоположном – жанровом, снимая очередной трэшевый хоррор, предполагая заведомо соглашение со зрителем («на время фильма – ведьмы существуют на самом деле!») – тогда охотники на ведьм оказываются молодцами, а ведьмы чудовищами, «и правильно их сожгли!». Все попытки переиграть или хотя бы обыграть средневековые преследования колдуний и колдунов в том смысле, что ведьмы имеют право быть ведьмами – а пуритане-христиане просто козлы, в результате, так или иначе, льют воду на мельницу как раз пуританам, оправдывая уже последних – потому что в глазах зрителей (что бы там не думали о себе режиссеры) попытка оправдать ведьм в конечном счете заканчивается «обелением» сатанизма.

Collapse )

«Встревоженный» (Uptight, 1968) Жюля Дассена

Очередная, неизвестно какая по счету, несправедливость: преступно забытое на полвека кино было издано на видеоносителях лишь в 2012 году, в результате у этой жемчужины, предвосхитившей многие современные ленты на расовую тему, на имдб всего 609 посмотревших! Да в том же Салеме в 1692 году, наверняка, было побольше жителей! Уверен, его даже не посмотрели – а обязательно стоило бы – создатели недавнего фильма «Иуда и Черный Мессия» (Judas and the Black Messiah, 2021), у которого со «Встревоженным» столько странных перекличек темы и судьбы, что невозможно поверить после этого в случайность мира и истории. История реального предательства одним черным (условным «Иудой») другого черного (условного «Героя») в законспирированной организации «Черных пантер», о котором сняли в 2021 году фильм, датируется декабрем 1969 года, когда преданный Уильямом О’Нилом несчастный Фред Хэмптон был расстрелян агентами ФБР. За полтора года до этого, в апреле 1968 года, был застрелен Мартин Лютер Кинг, искавший, в отличии от пантер, мирного разрешения расового конфликта с белыми. Классик нуарового американского кино, француз Жюль Дассен снял «Встревоженного» буквально через полгода после этого громкого события, разозлившего пантер еще больше – осенью 1968 года. В его фильме черный (условный «Иуда») тоже предает на убийство другого черного (условного «Героя») из организации «Черных пантер»! Мало того, Дассен экранизировал старую книжку о предательстве одним из ирландских террористов ИРА – другого (первым довольно бестолково ее экранизировал еще в 1930-х Джон Форд), просто перенес события в конец 1960-х в город Кливленд, штат Огайо. Знаете, где снимали Judas and the Black Messiah? В Кливленде, штат Огайо. Я уже не говорю о совпадениях сцен, где сторонники мирных протестов сталкиваются на конспирированных квартирах со сторонниками вооруженных бунтов.

Collapse )

«Эпоха самураев: Битва за Японию» (Age of Samurai: Battle for Japan, 2021) Стивена Скотта

Казалось бы, какое отношение к выше представленным фильмам имеет шестисерийная документалка «Нетфликса» на тему образования единого японского государства в XVII веке, в Эпоху воюющих провинций (Сэнгоку)? Как это ни странно, самое прямое. Поклонникам японского самурайского кино я его рекомендую отдельно – сериал довольно неплохо укладывает в голову разношерстную историю, после чего вы хотя бы немного будете ориентироваться в бесчисленных битвах и особенно сложно запоминающихся именах военачальников. При этом, Сэнгоку – далеко не самая любимая эпоха среди авторов ревизионистских самурайских фильмов 1960-х (к примеру, «Харакири» Кобаяси и прочих), по очень простой причине. В эпоху Сэнгоку еще не сложился самурайский этикет и самурайская философия – они сложились, и могли сложиться именно тогда только, уже в относительно мирный, стабильный, и потому застойный период сёгуната Токугавы, который, в целом, надо сказать, те же японские режиссеры недолюбливают. Коррупционный сёгунат в итоге надолго замедлил развитие Японии, безусловно. Но всё познается в сравнении. Так вот, в сравнении с эпохой Сэнгоку – правление сёгуната Токугавы представляет собой Эмпирей, Элизиум и Эдем вместе взятые. «Эпоха самураев» - о том, как такой сёгунат вообще мог появиться на свет, именно в результате кровожадной, немыслимо жестокой эпохи. «Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творивший лишь благое». Эта строчка из Фауста отчасти применима к трем главным военачальникам того времени, которые стремясь лишь к своей эгоистичной власти, объединили разрозненные провинции в одну страну. Больше всего поражает воображение первый из них, «настоящий зверь», как мы бы сегодня сказали, Ода Нобунага, резавший детей, женщин, буддистов как скот. Зачищавший от живого населения целые провинции и города. Он мог бы буквально захлебнуться в крови своих жертв – но был всего лишь предан одним из своих генералов в расцвете славы. Это впоследствии самурайская честь предполагала собачью верность господину. А в те времена самураи предавали друг друга только так. На истории в том числе предательств одними самурайскими генералами других и строилась эпоха, позволившая появиться на свет государству Япония, каким мы его сегодня знаем. И, о ужас, на истории в том числе резни детей и женщин (Нобунага с таким удовольствием лицезрел отрубание голов несчастным, с каким мы сегодня смотрим слэшеры). Унаследовавший почти готовую страну от Нобунаги – Тойотоми Хидеёси собрал страну окончательно, и сошел с ума, когда решил завоевать Китай. Зачем он это сделал? Решение его, надо сказать, было совершенно логичным – хотя издалека нам кажется иррациональным. Самурайское сословие столетие жило войнами, смертью и кровью. Эту ораву убийц в мирное время, понятное дело, надо было куда-то девать: в мирное время «самураи портятся». К сожалению, Корее не очень понравилось решение Хидеёси почему-то, и корейцы не стали пропускать самурайскую армию через свои территории, в результате чего японцы, вдали от своей страны, увязли там так же, как через века увязнут США во Вьетнаме и СССР в Афганистане (дурная голова ногам покоя не дает). Хидеёси сошел с ума, и резал даже родственников, окончательно погрузившись в паранойю. На фоне Хидеёси и Нобунаги – хитрый лис Токугава Иэясу выглядит, конечно, немного цивилизованнее по нашим временам. Он и основал сёгунат, и просто потому, что «всех пережил»! Тихо молчал, тихо поддерживал решения прежних властителей и тихо предал посмертную волю Хидеёси – убив его сына-наследника. По большому счету и во власть он попал и благодаря в том числе еще одному предательству одного из генералов противников в битве при Сэкигахаре. Злоба, жестокость, безумие, грязные предательства – создали в результате Японию, и спасли жизни миллионов обычных японцев, которых к началу XVII века гражданская война глубоко достала.

Collapse )

в центре лабиринта – пустота, а не Грааль [или мир как фрагментированный разум Абу Зубайды]

«Не могу выбросить тебя из головы» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Финал. О первых двух сериях тут, третья серия - здесь, за ними четвертая серия, и, наконец, предпоследняя пятая серия.

Известно, что последовательный критик Запада режиссер Оливер Стоун, как и Кёртис, решивший выбраться из современного лабиринта или хотя бы пробраться в его центр в поисках Зла, смутившего умы – неожиданно для себя оказался в противоположном лагере, подружившись с Кастро и Путиным. Стоун, в отличии от Кёртиса, совершил логическую ошибку, знакомую многим по спорам между западниками и антизападниками, демократами и антидемократами, прогрессивными и консерваторами, либералами и коммунистами. Уже в перечислении видна эта ошибка – ложная дихотомия («Если ты не с нами – то против нас»). Шопенгауэр, Ницше, Шпенглер жили в эпоху, когда можно было возвышаться над современной полемикой как Монблан. Бесстрастная сверхъобъективность Адама Кёртиса в наше смутное время – кажется нечеловеческой, божественной, если не демонической природы. Он хотел бы полюбить нас всех, вникая в мотивы и не самых приятных людей – и, конечно, не в состоянии этого сделать. Сериал начинается как реквием по мечте режиссера: демократии и свободах, индивидуализме 1950-х. В итоге же его поэтическая и уничтожающая критика не знает знамен, как не знает пощады. Он утверждает, что к началу XXI века все страны – безразлично, какова была их внешняя идеология– были обречены (США, Великобритания, Китай и Россия, в т.ч.). Коррупция во всех эшелонах власти Китая и России, с ростом благосостояния приближенных к правящей партии, махинации воротил с Уолл-Стрит при поддержке властей, скромное обаяние невидимых операций банкиров Лондонского Сити. Неважно, когда и кеми построены Большие Города – это лишь декорации. В центре лабиринта – пустота, а не Грааль или красное знамя. И пустота пожирает всех как черный пожар. Или черное солнце. Политическое аутодафе, подпитываемое деньгами, ошметками былых идей, истерикой и паранойей.

Пустота вместо Грааля – означает потерю великого смысла. У такой пустоты нет ни лица, ни имени, но Кёртис находит кукольное воплощение «великого ничего» - в памяти террориста Абу Зубайды, и в Путине. Последний дважды пытался укрыться под одеялом из исторических лоскутов от гнева народного: после трагедии с «Курском» канализировал общественное раздражение – в ненависть к олигархии и элитам; после протестов 2011-2012 года («я сделал ради среднего класса все, что только мог – а они ударили в спину!») появился Народный фронт с национал-патриотизмом, имперской идеей, и dreamlike прошлым России. Путин потому страшный символ XXI века, растерявшего все иллюзии о построении осмысленного мира с возможностью дать народам мечту – что, в отличии от тех, кто их растерял, у него никаких иллюзий к моменту прихода во власть и не было, как не было и никакой цели. Нет никакой big picture. Нет великой идеи. Нет смысла жизни. В глубине и российского, и китайского, и западного лабиринта – лишь сосущая пустота, пожирающая любые попытки переосмыслить прошлое и построить новое будущее. Сияющая в небе Готэма эмблема в виде летучей мыши супергероя Бэтмена, который вот-вот всех спасет, или суперзлодея, виновного в разрушении мира – иллюзия. Нет ничего, кроме пустоты и наиничтожнейшей Крошки Цахеса, королька её.

Мир XXI века стал настолько абсурден, что так же, как мы не знаем в точности, что произошло на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, мы не знаем, террорист ли Абу Зубайда, виновный в 9/11? Ведь его, как и всех подозрительных в Гуантаномо и тюрьме Абу-Грейб пытали, а под пытками, как известно, можно в чем угодно признаться. Сам он, например, утверждает, что невиновен. Когда Абу Зубайда был ранен осколком снаряда в голову в бою джихадистов в Афганистане в 1991 году, он два месяца пролежал без сознания, но все-таки выжил. Правда, его память была рассыпана на кусочки, маленькие несвязанные фрагменты, в голове путались воспоминания о Годзилле, крошащей Нью-Йорк (включая и башни-близнецы) и злость на друзей. Но в них не было смысла. Никакого. Вообще. Зато он теперь не доверял никому. И, пытаясь разобраться в собственном прошлом, написал тысячестраничный дневник шизофреника. Поведение человека – иррационально, человек не способен понять окружающий мир, говорили психологи конца XX века (и потому на его поведение можно влиять подсознательно, воображали они). «Идея о едином сознании, контролирующем поведение и выбор человека – миф». Одна из пациенток нейробиолога Майкла Газзанига – с разрывом одной лишь связи в мозгу – показывала, как открывает шкаф, собираясь выбрать одно платье, но доставала другое. Сознания прочих действуют так же, уверяли ученые – только мы, выбирая, уверены, что этого и хотели. Мы живем в мире, сотканном из фрагментов вымыслов о себе. Реальность нами давно покинута.
Collapse )

как нации погрузились в сон о прекрасном прошлом, а Китай подарил "зумерам" счастливое детство

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Предпоследняя серия

Адама Кёртиса – как и Борхеса в свое время – завораживают случайные или неслучайные совпадения в судьбах людей и целых империй. В первой серии он рассказывал об Афени Шакур, активистке «Черных пантер», которые под ее лидерством чуть не доигрались в своей борьбе до антисемитского терроризма в 1960-х. К 1980-м Афени, разочаровавшись во всём, подсядет на крэк, став наркоманкой – но перед этим даст жизнь Тупаку Шакуру, первой легенде хип-хопа, и очень умному парню, который буквально фонтанировал идеями протеста и борьбы против лицемерия капитализма и несправедливого устройства американского общества, пересевшего в середине 1990-х с валиума на синтетический опиоид «Окскиконтин», подарившему многим ощущение сна и мечты. Тупак, однако, стал одной из причин вооруженного соперничества между хип-хоп-группировками Западного и Восточного побережья, в результате которого сам получил несколько огнестрельных ранений в 1996 году, и был переведен при помощи наркотически-снотворных барбитуратов в искусственную кому. Афени, сама сидевшая на крэке, попросила врачей прекратить его муки. За два года до этого Тупак, попавший в тюрьму, дал интервью, полное разочарования: никому нельзя верить, говорил он, меньше всего ближнему кругу, который вас может в любой момент предать: «Страх движет нами всеми. Страх сильнее любви».

На другом конце земного шара, в Саудовской Аравии, пока Тупак пел свои песни протеста, о несправедливости общества, которым движут лишь деньги, задумался молодой человек по имени Абу Зубайда. Он был палестинцем, которого угораздило родиться и жить среди разбогатевших благодаря нефтяному пузырю саудитов, для которых в силу элитистских иерархий и предубеждений он был парией и ничтожеством. В стране саудитов точно так же, как в американских гетто черных, не работали социальные лифты: родился бедным – умрешь бедным, никаких возможностей подняться наверх у тебя нет. Абу Зубайда одно время бросился заниматься музыкой, как и Тупак, но без особых успехов – возможно, потому что любимой его песней была Lady in Red Криса де Бурга, написанная в 1986 году (и не самый очевидный вариант для молодого бунтующего поколения 1980-х). О чем не говорит Кёртис, так это о том, что «Леди в красном» - самая популярная песня, во всяком случае, в Великобритании… которую ставят на похоронах, по завещанию самих же умерших. В 2001 году исламисты атакуют на самолетах башни-близнецы Всемирного торгового центра, вызвав одни из самых массовых похорон в американской истории – прямым виновником теракта окажется Абу Зубайда: метнувшийся от музыки в фундаментальный ислам в конце 1980-х, он в 1990-х осуществлял оперативное управление «Аль-Каиды».

Конец девяностых и «нулевые» – эпоха никчемная, но, наверное, мы все были ею благословлены и заворожены, оказавшись в мерцающем пузыре с его ощущением безопасности и уверенности в завтрашнем дне – в центре быстро меняющегося постиндустриального мира. Обрушение башен ВТЦ, символа общества потребления и мечты – почти никак не повлияло на раздувающийся пузырь экономического потребления по всему миру. «Зумеры» могли бы сказать спасибо за «наше счастливое детство» Китаю, который параноидально защищаясь от Запада, с нечаянной подачи США, создал для него экономические предпосылки. Рост кредитно-потребительского пузыря вовсе не означал роста фундаментального благополучия. В 1990-х продолжились массово банкротиться заводы одноэтажной Америки, не выдерживая конкуренции с дешевыми китайскими товарами. Безработные американцы, в свою очередь, добровольно признавали себя больными, чтобы доктора выписывали им «Оксиконтин»: они, как и большинство их современников, были устало-аполитичны – и тоже хотели жить в обществе мечты. В состоянии спокойного безразличия – точно в быстро поднимающихся и опускающихся лифтах ВТЦ, или посреди толпы на эскалаторе торгового центра.

Collapse )

как самые чудесные люди на свете захотели всем сделать как лучше – а получилось хуже, чем как всегда

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Четвертая серия. Как самые чудесные люди на свете захотели всем сделать как лучше – а получилось хуже, чем как всегда (первая часть тут, вторая - здесь).

Что случилось 30 лет назад на площади Тяньаньмэнь, не знает никто. Вроде бы, общеизвестный факт состоит в том, что 4 июня 1989 года китайские власти во главе с либералом Дэн Сяопином танками раскатали студентов-бунтовщиков. Репортер «Рейтерс», бывший свидетелем событий, однако, горы трупов на площади не видал, и уверял потом, что никакой бойни не было – другие западные журналисты со ссылкой на какие-то там «спецслужбы» (привет теориям заговора!) говорили о тысячах, а то и десятках тысяч погибших. Результатом, так или иначе, стало то, что с демократией в Китае было покончено. Как ранее было покончено с идеями коммунизма и Культурной Революции: супруга Мао, Цзян Цин, вдохновившая хунвейбинов резать матерей и отцов, и осужденная новыми китайскими – квазилиберальными – властями, тихо повесилась в больничной душевой двумя годами спустя, обвинив клику Сяопина в том, что та «украла великую революцию». Новые китайские власти, насчитав для протокола пару сотен погибших, и повинившись в ошибке, затаили обиду, и не простили Западу его критики произошедшего на Тяньаньмэнь. «Это заговор против Китая», решили партийные бонзы.

Адам Кёртис вспоминает забытую ныне студентку, стоявшую на площади Тяньаньмэнь, по имени Чай Лин. Чудесная девушка с наивными романтическими взглядами стала тогда иконой протеста, но, в отличии от коллег, не пострадала от репрессий. А все потому, что вовремя «свинтила» с площади, воплотив собой лицемерие протестного движения как раз на Западе, который она активно потом окучивала (номинант на Нобелевскую премию, закончила Принстон, работала в консалтинговой фирме Bain & Company и, конечно, боролась за права всех на свете). Чай Лин, устав от стояния на площади, в июне 1989 года дала неосторожное интервью западным же СМИ, в котором рыдая заявила, что китайцы не стоят её борьбы. «Вы не достойны моей жертвы!» Чай Лин признавалась: выводя толпы на площадь, она надеялась на кровопролитие. «Только когда площадь будет залита кровью, народ Китая откроет глаза!» А вы сами готовы остаться на площади Тяньаньмэнь до конца, спросили ее ошарашенные журналисты. Нет, ответила она. А почему? А у меня, говорит, «совсем другое дело»: мое имя в черном списке правительства, я не собираюсь быть им уничтоженным, я хочу жить! Документалка с интервью вышла в 1995 году, Чай Лин пыталась завалить авторов исками, уверяла, что несмотря на свои слова, оставалась на площади до конца, а ее просто неверно поняли – но всемирная история бесславья не знает пощады, она пожрала и ее отдельный феномен.

Всемирная история бесславья прошлась и по таким известным борцам за права всех на свете как сооснователь «Врачей без границ» Бернар Кушнер, актриса Джейн Фонда, певица Джоан Баез, и Боб Гелдолф. Джейн Фонда – сегодня известна как довольно посредственная актриса 1960-70-х, но именно поэтому, видимо, она и реализовала себя на поприще борьбы за права человека. Икона протеста против войны во Вьетнаме, клеймом прижигавшая американский империализм и лично Никсона, на короткое время оказалась в победителях: Никсон был повержен, американские войска ушли из Вьетнама, там воцарился так чаемый хиппи режим. Но, к несчастью для Фонды, далеко не все вьетнамцы хотели жить при красном режиме, и тысячи пытались бежать из прекрасного социалистического Рая на лодках. Наступил гуманитарный кризис, надо было помогать теперь уже этим вьетнамским беженцам. Однако выступавшие когда-то против войны во Вьетнаме, и лично Джейн Фонда, отказались это делать – по совершенно логичным для них причинам: пришлось бы бороться за жизнь именно тех, кого коммунисты, которых они когда-то так красиво поддерживали, готовы были расстрелять.Тогда на сцену вышел не менее чудесный человек, чем Чай Лин или Фонда, Бернар Кушнер, основавший «Врачей без границ», и вышедший из своей же организации, потому что и она не собиралась беженцам помогать. Кушнер, наплевав на ненависть левых, решил помочь «людям в лодках». К нему присоединилась Джоан Баез, неосторожно давшая интервью французам, заявив, что когда она боролась против Вьетнамской войны – то вовсе не была левой, и не боролась за коммунистов и их режим. Она и сейчас не является левой, ляпнула она. Ее соратники и друзья по хипповскому движению 1960-х растоптали Баез, улюлюкая. Особенно истерила бывшая подруга Джейн Фонда, обвинившая Баез в тайной поддержке американского империализма. Вьетнамские беженцы оказались несчастными вдвойне. Мало того, что они пытались не быть расстрелянными и голодали. Так теперь еще и раскололи протестующих, движение за права всех на свете, и вообще – великую гуманитарную идею. «Лучше бы их тихо расстреляли», - наверняка, подумала про себя не одна Джейн Фонда.

История повторяется как фарс, увы, не раз в столетие, а гораздо чаще. Ведь голодали не только вьетнамские беженцы, но и жители Эфиопии. В 1980-х вновь левые, западные противники империалистических элит, озаботились проблемами на той стороне Земного шара, в странах Третьего мира, и решили спасти несчастных. Не менее чудесный человек, чем Кушнер, Фонда и Баез, Боб Гелдолф, пойдя войной против элит, организовал благотворительный концерт Live Aid «в помощь голодающим детям Эфиопии». На концерте выступили лучшие люди мира (не менее чудесные, чем все вышеперечисленные), от принцессы Дианы до группы Queen. Всем миром ликуя собрали очень много денег «в помощь голодающим детям Эфиопии». Гелдолф мог бы быть поумнее, и торжествовать у себя дома, но зачем-то поперся в Эфиопию, посмотреть, как на глазах улучшается жизнь. Чем испортил себе настроение: эфиопские власти, как он выяснил, использовали гуманитарные грузы «в помощь голодающим детям» как рычаг давления и шантажа, помещая грузы в особые концлагеря, дабы сотни тысяч людей из бунтующих регионов в разгар гражданской войны покинули эти регионы, стремясь к этим самым гуманитарным грузам. Их, «как евреев когда-то», загоняли в самолеты, и перемещали из точки в точку. Кто-то тащился по пустыне просто так, включая голодающих детей. Дохли тысячами. Инициатива гуманистов возможно и помогла сотням тысяч людей избежать смерти от голода – но сотни тысяч эфиопцев она же и погубила.

Адам Кёртис не цитирует одного чувака, который тогда испортил себе карму среди протестующих, заметив сквозь зубы: «Я надеюсь, что часть собранных денег ... может быть, они смогут просто взять немного,... один или два миллиона,... и использовать их, скажем, для выплаты кредитов владельцев некоторых американских ферм, задолжавших банкам». Бобу Дилану потом дадут Нобелевскую премию, но не за эту фразу. А ведь Дилан еще в конце 1960-х догадывался, что эти гуманитарные миссии добром не кончатся, но было слишком поздно. К 1980-90-м, вместо того, чтобы решать проблемы у себя дома, Запад – помимо валиума и оксиконтина – подсел еще и на иглу помощи другим странам и нациям во имя абстрактных гуманитарных целей, вбухивая в их реализацию миллиарды. В те самые часы, когда молчаливое большинство американцев и британцев угрюмо наблюдало за тем, как Фредди Меркьюри (не менее чудесный чувак, чем все вышеперечисленные) давал лучший концерт в своей жизни, они медленно становились еще беднее. Еще злее. И еще несчастнее.

А Бернар Кушнер, несмотря на личный опыт наблюдения последствий интервенции во Вьетнам, 20 лет спустя оседлал волну «гуманитарных миссий», превратившихся в «гуманитарную интервенцию»: «хорошие политики имеют право на интервенции против плохих» (цитата по Тони Блэру). Кушнер стал главой Переходной Администрации ООН в Косово – после грязнейшего европейского конфликта. Теперь на положении несчастных оказались жители раскуроченного Белграда, которым подобная интервенция не очень-то пришлась по душе. Настала очередь сербов на собственной шкуре узнать, что значит быть неудобными «вьетнамскими беженцами».

Чем ближе к нашему времени, тем сильнее демократию и Запад, который теперь представляло большинство (включая неподозревающих об этом россиян, офигевших от капитализма), начинает болтать в турбулентных потоках истории. И тем отчетливее становится слышен и ультразвук хаоса, следующего за порядком. И тем чудовищнее воздействие времени на героев. Всемирная история бесславья напрямую касается государств, идеологий, и простых людей, как Никсон или Цзян Цин, которые хотели сделать как лучше. А получилось хуже, чем как всегда. Простое перечисление когда-то медийных героев ввергает в уныние. В этом бесславном папирусном свитке нашлось место и президенту США Биллу Клинтону, сразу же после попадания во власть забывшему про обещания «среднему классу», и начавшему окончательный транзит власти финансовому миру (прагматик, он знал, что силы за массовым политическим движением больше нет). И Тони Блэру, передавшему экономическую власть Банку Англии, который после кризиса 1998 года решил поднять процентные ставки – сделав британские товары еще дороже для экспорта, что повлекло за собой закрытие очередных фабрик на индустриальном Севере страны, и еще больше разозлило молчаливое британское большинство. И уж тем более Адам Кёртис не мог остаться в стороне от российских 1990-х, где местные технократы устроили россиянам (кстати, тоже получавшим гуманитарную помощь, thank you very much) «кузькину мать», шоковую терапию, радикально докрутив идеи западных технократов. Перед тем, как окончательно спиться и отдать власть олигархам, Ельцин расстрелял парламент, «чтобы не было красных» (Клинтон его поддержал). Что, в свою очередь, привело к восстанию масс, которые теперь тоже не доверяли демократии, как и ельциновские демократы или западные технократы. Только еще ненавидели капитализм и власть денег. Под песню «Вечная весна в одиночной камере» Егора Летова усталый Лимонов в кожанке доживал свои лучшие дни, впав в национал-большевистскую прострацию между фашизмом и коммунизмом, против которого он когда-то боролся, маршируя туда-сюда, без особых успехов.

Помимо Боба Дилана, Нобелевка из вышеперечисленных чудесных людей перепала еще Даниелу Канеману, психологу, который еще ребенком удивился, что эсесовец, под наплывом отеческих чувств, показав фото сына – обнял его, маленького еврея, и дал немного денег. Какие люди бесконечно сложные, подумал тогда Даниел, впоследствии крепко обидевший этих людей, найдя, что их решения на рынке и в обычной жизни вовсе не так логичны, как многим представляется, а глубоко иррациональны. О том, что люди могут вести себя иррационально, волновало, впрочем, еще американскую разведку в 1960-х. Поэтому-то совершенно логично Клинтон поддержал Ельцина в расстреле парламента, а ЦРУ, как и КГБ, весь XX век вмешивалась в суверенные дела других государств по всему миру – «а то понавыбирают себе опасных кретинов». К 1990-м на Западе оформилась и стала популярной идея бюрократии и технократии, которая должна была купировать националистические настроения на местах. При помощи математически-верного, рационального и научного управления. Как компьютер. Это была невыборная бюрократия, и она не имела за собой массовой демократической поддержки. Центром эксперимента стал Евросоюз, который постарались сделать бастионом против иррационализма людей. К несчастью для Евросоюза и его технократов (менее известных чуваков, но не менее чудесных, чем все вышеперечисленные), к тому моменту они потеряли доверие сотен миллионов своих же граждан, которых эта самая элита неоднократно кидала у себя дома. «Во имя голодающих детей Эфиопии», «гуманитарных интервенций» и прочих прекрасных идей. Возможно, молчаливое большинство и было иррационально – но здесь в логике ему было сложно отказать. Чего нельзя сказать о других его настроениях. В начале 1990-х в Британии параноик Тони Мартин застрелил чужака, проникшего на его собственность – собственность была в руинах, обоссанная и вонючая, она мало чем отличалась от пожиток лондонского бомжа. Однако за старушку Англию, и Тони Мартина, застрелившего вора, хотя у него совершенно нечего было красть, поднялись миллионы простых англичан – лейбористы были шокированы ненавистью лично к ним, и элитам в принципе. Мартин был сыном другого параноика, основавшего «Лигу имперских лоялистов» еще в 1950-х: члены «Лиги» были уверены в заговоре по разрушению Британской Империи, в котором, по их мнению, участвовали и коммунисты СССР, и банки США (и даже британское правительство!). Они были бы уверены и в заговоре иллюминатов, вот только иллюминатов тогда еще не придумали.

О чем пока не догадывались западные элиты, так это о том, что «молчаливое большинство» американцев и британцев уже давно почувствовало на собственной шкуре, что значит быть «неудобными вьетнамскими беженцами», которым ни власти, ни прогрессивные протестующие не горели желанием помогать.

В конце 1960-х погибает советский космонавт Комаров в «смертельной ловушке» по имени «Союз-1» из-за дорогущего желания советской верхушки показать торжество коммунизма. А 20 лет спустя уже гибнет американский шаттл «Челленджер» с учительницей на борту – следствие дорогущей и наивной мечты американской верхушки о завоевании космоса и торжестве капитализма и демократии. Есть ли для истории и людей разница между обугленными останками Комарова и бостонской учительницы Кристы Маколифф? И если есть, то не смотрит ли Комаров, обнявшись на облаках с Кристой, на такую историю и нас с вами с недоумением?

PS Думал, включать это в рекап четвертой серии или нет. И решил включить бонусом. Адам Кёртис, помимо прочего, рассказывает историю одной из первых британских транссексуалок Джулии Грант – мужчине, который в 1980-х сделал себе операцию по перемене пола, выдержав давление британского истеблишмента и насмешки консервативной медицины. Чего Джулия не выдержала – так это равнодушия и непонимания собственного круга друзей и единомышленников (они были самые прогрессивные – большинство британцев над ней вообще издевалось), получив от одного из них удар под дых, шепотом в уши: «Ты же все равно ненастоящая женщина». Даже не зная, возможно, об этом - она сразу, наверняка, поняла - что значит быть "неудобным вьетнамским беженцем".

о том, что может быть общего между Никсоном, женой Мао, Лимоновым, Солженицыным и Бетти Дрейпер

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Третья серия (начало тут). О том, что может быть общего между Никсоном, женой Мао, Эдичкой Лимоновым, Солженицыным и Бетти Дрейпер.

Уже в первом сезоне сериала «Безумцы» мы с удивлением наблюдаем за тем, как у домохозяйки белого пригорода с двумя детьми и хорошо зарабатывающем мужем, Бетти Дрейпер, появляются симптомы невроза. Она чем-то недовольна. Психиатр ее не понимает, муж разводит руками («чего ей еще надо?»). У подружек вон, вроде бы, все хорошо, они трещат без умолку, когда она пытается унять дрожь в пальцах. На дворе начинаются 1960-е, общество полно надежд, лужайки – смеющихся детей.

Адам Кёртис начинает свой рассказ как раз с распространения в белых богатых американских пригородах одного лекарства, которое подкупленные врачи неустанно рекламировали домохозяйкам для снятия тревожности (вопрос, откуда могут взяться тревоги у счастливой домохозяйки – отчего-то даже не поднимался). Называлось оно «Валиум». И благодаря маркетинговой кампании Артура М. Саклера на него подсели миллионы сначала женщин, а потом и мужчин. Четверть века спустя заявление жены американского президента Бетти Форд о ее зависимости от «Валиума» вызовет национальную сенсацию. Но не пройдет и 20 лет уже после ее заявления, как компания Саклера выкинет на рынок «Оксиконтин», вызвав такую полномасштабную опиоидную эпидемию, по сравнению с которой валиумная наркомания покажется просто цветочками. Пока богатые американцы закидывались валиумом, чтобы унять неизвестно откуда взявшуюся тревогу, рабочий класс в то же время оказывался на улице, владельцы угольных шахт Аппалачей переходили на машины, лишние руки стали не нужны, огромные рабочие поселки, которые еще недавно процветали, не выходя за пределы отдельно взятой «угольной страны» (даже магазинчики продуктов в городках принадлежали угольным компаниям), становились заброшенными. Профсоюзное движение больше не работало. Поразительным образом из политики начала уходить определяющая ее сила массовой демократии: политик как представитель масс будет бороться за ваши права с проклятыми элитами! Еще более поразительным образом последним политиком, который на этой волне и оказался в Белом доме, оказался Ричард Никсон.

Если кто-то сегодня думает, что раньше американцы никогда бы не избрали популиста, он сильно заблуждается. Ричард Никсон, отмечает Адам Кертис, возглавил Америку – благодаря, как он говорил, «молчаливому большинству», это были те самые жители белых пригородов, которые принимали валиум, и женщины которых первыми почувствовали тотальную бессмысленность своего бытия и глубочайшее одиночество. Это были индивидуалисты, желавшие свободы и ненавидевшие хаос хипстерских революций, полыхнувших в том числе вследствие Вьетнамской войны (которую как раз Кеннеди-то и развязал – а Никсон с ней покончил). Это были, наконец, брошенные на произвол судьбы рабочие одноэтажной провинциальной Америки. Проблема была в том, что как и коллективные лево-радикальные движения потерпели крах из-за свойственного любому человеку индивидуализма, личных страхов и агрессии, так и «молчаливое большинство» представляло собой лишь голоса одиночек. Тревожных одиночек, которые принимали антидепрессанты.

Ричард Никсон и Цзянь Цинь, встретившиеся в Пекине в разгар 1970-х, были двумя самыми могущественными лидерами той эпохи, белый мужчина и китайская женщина, однако – в чем и состоит парадокс как собственно той эпохи, так и социальной системы в принципе – они же были самыми одинокими и загнанными людьми на планете Земля, подавленные собственной паранойей. Цинь боялась, что ее отравят, и почти не выходила из своего дома. Никсон был уверен, что против него существует заговор элит: «Никогда не забывайте, что либеральный истеблишмент – наши враги. Что либеральная профессура – наши враги. Что либеральные журналисты – наши враги», - записывал он свои разговоры на аудиопленку. Собственно Уотергейт – стал всего лишь следствием его паранойи. На другом конце света, в СССР, с которым официально у Запада была Холодная война, дела обстояли не лучше. В далеком украинском Харькове маленький Эдичка Лимонов в 1950-е уверенный, что его отец герой, внезапно узнает, что тот – всего лишь убийца на зарплате у партии, который, тоже подавленный паранойей, истреблял врагов советской системы, до кого дотягивались его длинные руки. Лимонов в отместку сам решает противостоять советской системе. В 1970-е, когда молчаливые индивидуалисты с печалью и ужасом наблюдали крах Никсона, Лимонов появляется в Москве, находит себе красивую жену, но что еще важнее – находит, что большинство диссидентов вообще не представляют себе точной картины будущего после краха СССР (как ее не представляли себе левые радикалы на Западе в 1960-е). Самый известный тогдашний диссидент, Солженицын (которого Лимонов презирал как представителя опять все той же «элиты») в «Архипелаге Гулаг» дописался до того, что заявил о крахе всех идеологий без исключения и отказе от борьбы за лучший мир. Инквизиция убивала людей исходя из христианской идеологии, британские империалисты убивали ради идеи цивилизации, революционеры убивали ради идеи братства и равенства. И, резюмирует Адам Кертис, именно Солженицын первым назвал ту формулу, которая определила нашу реальность: не надо бороться за лучший мир, не надо протестовать ради прекрасного будущего дивного нового мира. Иначе снова будут жертвы. Жертвы, впрочем, случались в СССР и без какой-либо борьбы за лучший мир: в конце 1960-х, когда по ту сторону Атлантики белые и черные студенты обвиняли Никсона в лицемерии, и молились на советский и китайский коммунизм, советский гигант уже пошатывался, точно от апоплексического удара. Космонавт Владимир Комаров, корабль которого проинспектировал его друг Юрий Гагарин («Это не корабль, а смертельная ловушка», - резюмировал тот мрачно), поначалу отказался лететь в космос только ради 50-летия революции. Но партия сказала надо, Комаров ответил есть – и героически сгорел в стратосфере, став первым человеком, погибшим во время полета в космос. Комаров перед полетом язвительно попросил, если что-либо с ним случится, похоронить его в открытом гробу. Начальники вынуждены были исполнить его последнее желание: правда, его обугленные останки с ужасом обозревали только сами высокопоставленные начальники. Советский народ пощадили.

Пока «Валиум» бил все рекорды по продажам в Америке, что почему-то никак не вылечивало домохозяек в белых пригородах от депрессии (зато, говорила Бетти Форд, появлялся такой «фанни эффект» со временем: оно пропадало из памяти куда-то кусками!), Лимонов с женой жили богемной жизнью в преуспевающей брежневской Москве, а Запад, СССР и Китай насуплено стояли друг против друга, грозя ядерными боеголовками – на горизонте событий появился новый игрок. С виду шпана какая-то дикая. Но у этой шпаны была нефть. Саудовская Аравия, нефтедобычу которых активно спонсировали как раз американцы (у которых там были даже свои гольф-клубы, огороженные от дикарей), отказалась поставлять черное золото, взвинтив цены вчетверо – «ситуацию усугубляли евреи» - требуя перестать поддерживать Израиль на Ближнем Востоке. И все это на фоне отказа Никсона от привязки курса доллара к золоту, чтобы расплатиться по долгам, накопленным Вьетнамской войной. Именно в этот момент власть начала уходить от избирающихся политиков – к финансистам и банкирам, технократам нового дивного мира. Нефтедоллары, которые потекли к арабам рекой, сами арабы даже не знали, куда девать. Зато это знали западные банки, начавшие выдавать дешевые кредиты американцам на покупку дешевых же китайских товаров, которыми Поднебесная с подачи обыгравшего Цзянь Цинь Дэн Сяо Пина начала заваливать ошалевшие мировые рынки. Что вызвало еще большее закрытие заводов и фабрик в США и Британии. И еще большее озлобление «молчаливого большинства». Демократия потихоньку сваливалась в пике. Но первым рухнул советский колосс, что, как это ни парадоксально, только добавило хаоса.

Как будто его уже было мало. СССР, незадолго до своей бесславной гибели, пользуясь случаем, с очередной «партией евреев» из страны выслал татуированных воров в законе, которые тоже практиковали индивидуализм и внесистемность, воспевая насилие – поклонники Аркадия Северного обосновались на Брайтон Бич, через 20 лет про них будут снимать килограммы голливудского трэша, называя «русской мафией». Лимонов успел уехать из СССР, пожить в Нью-Йорке, испытать шок и трепет, и вернуться в свободную Россию, где как мантру заведенный китайский болванчик, повторял «Там все ради денег, здесь все ради денег, никакой другой мифической демократии нет», а все потому, что у него увели жену (американские домохозяйки посоветовали бы ему принять «Валиум»). Адвокат, защищавший угольных шахтеров Аппалачей, в 1990-х же покончил с собой. Индивидуалист и ироник Керри Торнли, на пару с коллегой придумавший когда-то миф об Иллюминатах, и организовавший «Операцию «Майндфак» по его распространению, чтобы высмеять теории заговоров, под конец жизни сам стал параноиком, хуже Никсона, не зная, как объяснить те случайные совпадения, из-за которых он в юности регулярно пересекался с Ли Харви Освальдом. Его коллега по «Майндфаку» Грегори Хилл, превратился в алкоголика. Признания Хилла в тотальной бессмысленности и бесчувственности новой жизни и реальности под расслабленный «кул»-вокал группы Cigarettes After Sex сопровождают финал с показом хроники новой свободной России: задержанием наркоторговца и убитым бизнесменом на лобовом стекле автомобиля. Но, наверное, еще изящнее было зарифмовать его с песенкой Людмилы Гурченко из какого-то нафталинового фильма 1970-х «Волшебный фонарь», который Адам Кёртис неизвестно где откопал, с таким вот детским хоровым припевом: «Было всё на белом свете. Люди издавна повторяются. Было, есть и снова будет так!» И Гурченко неподражаемо крипово растягивается в искусственной улыбке, пока Вахтанг Кикабидзе изображает косоглазие.

всемирная история бесславья в политическом саду XX века с окончательно разошедшимися сегодня тропами

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса
«Юнис Парчман убила всю семью Ковердейл, потому что не умела ни читать, ни писать».
Рут Ренделл, «A Judgment in Stone»
В 1977 году, в десятилетие, больше всего запомнившегося паранойей, политическим популизмом, тотальным разочарованием в идеях больших перемен, революций и – почему-то – популярностью эскапистского диско и гламура, британская писательница, известная детективами, написала первую фразу своего самого известного романа об убийстве невежественной домработницей белой буржуазной семьи, включая двоих совершенно невинных детей, в буколической британской провинции. Начала она эту историю с нарушения классического запрета "золотого века детективов": не выдавать имени настоящего убийцы до самого финала (см. эпиграф). 20 лет спустя, в десятилетие 1990-х, больше всего запомнившегося паранойей, тотальным разочарованием во всех прекрасных идеях и – почему-то – ростом популярности эскапистского хип-хопа одновременно с гламурными тинейджерскими группами и глянцево-сексуализированной Бритни Спирс – стареющий французский режиссер Клод Шаброль, начинавший еще в 1960-х с французской «новой волны», тоже отчаянной и невероятно наивной в своих попытках революционно изменить весь этот «взрослый буржуазный мир» экранизировал книгу Рут Ренделл A Judgement in Stone. Так появилась на свет великая «Церемония» (La Cérémonie, 1995), о том, как нанятая белой буржуазной семьей кроткая невежественная домохозяйка, скрывая свое неумение читать и писать, доходила до финальной резни, всего лишь попав под влияние бунтующей героини Изабель Юппер: «Теперь хорошо», - говорит Софи отстраненно, глядя на лежащие в библиотеке трупы хозяев. «Это у нас замечательно получилось», - отвечает ей подруга. Знали ли Шаброль или Ренделл известную финальную фразу «Золотого храма» Юкио Мисимы, мне лично неизвестно, но я ее все равно напомню: герой, бунтующий подросток, после того, как сжег ненавистный ему древний Золотой храм, закуривает и думает про себя или говорит: «Вот и хорошо. Теперь-то уж заживем!» Шаброль назвал свою "Церемонию" - "последним марксистским фильмом".
Четверть века спустя, в эпоху, более всего запоминающейся сегодня политическим популизмом, тотальным разочарование всех во всём, ростом насильственных демонстраций, чудовищной поляризацией всех обществ на планете Земля и – почему-то – ростом популярности политической музыки, непричесанного хип-хопа и одновременно самоуглубленного девочкового «эмо» (Тейлор Свифт, Билли Айлиш, Лана дель Рэй – ю нейм ит) – культовый британский документалист, подвизающийся на скучном «папочкином буржуазном канале» BBC решает снять шестисерийный проект, попытавшись хотя бы самому себе объяснить невиданную доселе общественную поляризацию, ответив изначально на простой вопрос: «Почему противники Дональда Трампа и Брекзита не способны в то же время предложить альтернативное видение будущего?» Как оказалось, вопрос был не таким уж простым, и потребовал реверсивной хроники событий по всем фронтам, от политики и культуры до социальной разобщенности XX века – на обоих полушариях планеты Земля: США, Британия, Франция, Германия, Китай, Россия. Монтируя встык разнородные казалось бы события разных стран и идеологий Кёртис обнаружил феноменальную их схожесть, и связал две нити воедино: линию веры в социальный прогресс и чавкающие внутри каждого из нас агрессивную злобу пополам со страхом по отношению ко всему чужому и ненавистью к другим (расизм, антисемитизм и «охота на ведьм» с маккартизмом – следствия одной и той же бездны, свойственной всем нам. И под самый прекрасный саундтрек в мире сделал обезоруживающий вывод: мы сегодня находимся в поляризированном мире потому, что мы же сами – а точнее, наши предки в XX веке - «просрали все полимеры». Как правые, так и левые. Как государства, власть предержащие, банкиры и медиа, одновременно с психологами и спецслужбами. Так и левые радикальные движения, от китайской Культурной революции и Пражской весны – до вырождения черного протестного движения в чистое насилие против… евреев, когда сами революционеры (Фракция Красной Армии Баадера-Майнхоф, к примеру) оказались теми же, против которых они изначально так искренне и прекрасно протестовали, ударившись в городской терроризм: фашистами и нацистами. Как же это произошло? Почему мы оказались в очередной раз в тупике, но из которого теперь уже нет выхода: идеи протестных движений оказались так же дискредитированы в глазах как левых, так и правых – как были дискредетированы идеи правых с их «американской мечтой» или «буржуазной советской семьей» эпохи Леонида Брежнева? От ответов Кертиса, даже просто от его размышлений, и монтажных склеек, равняющих черные протесты в Чикаго конца 1960-х с кровопролитной подростковой революцией в страшном Пекине 1968 года, и с антииммигрантскими бунтами в Британии в те же годы – веет невероятной печалью одновременно если не со скепсисом, то с нечаянной мизантропией, напоминающей труды таких великих авторов как Шопенгауэр, Макс Штирнер, Ницше и Шпенглер.
Его документальная лента, на мой взгляд, одно из величайших созданий человеческого гения – а Адам Кёртис именно гений – кучу современных фильмов и сериалов наши потомки, которым мы в свою очередь оставим, по-видимому, совершенно выжженную землю, полвека спустя забудут, но только не этот сериал, который уже сегодня стоило бы изучать в школах – в очередной наивной попытке хоть как-то изменить этот гребанный мир и заставить слышать чужую точку зрения, не дегуманизируя противников (и, увы, эта попытка опять же обречена на провал!). Уже с самого начала сериала его, Адама Кёртиса, метод опрокидывает все ваши и наши представления о политическом и документальном кинорасследовании. Во-первых, он на моей памяти первый автор, который вовсе не желает политически ангажированно рассказывать вопиющую историю XX века в шаблонной манере: сначала было лимерие белых пригородов и скрытый расим, потом пришли прекрасные люди со светлыми лицами, хиппи, и устроили мирную революцию Детей Цветов, но за ними пришли нехорошие насильственные протесты, чему послужило спусковым крючком лицемерная деятельность властей и спецслужб, и тайных провокаторов. Кертис не говорит, кто больше прав, а кто виноват – условные левые или условные правые. Он сам пытается узнать, где лежит правда, а где скрывается ложь. Во-вторых, его эстетический метод феноменален отдельно: это что-то от смеси «Всемирной истории бесславья» и «Сада расходящихся тропок» Борхеса, который умел видеть совпадения там, где их не видел никто. Кертис одной из главной своей задачей видит поиски того момента, когда параноидальные теории заговоров сожрали наше сознание, и обнаруживает с изумлением, что теории про Иллюминатов распространялись именно акторами левой контркультурной революции на Западе. Но и его метод, метод самого Кертиса, издалека напоминает очередную теорию заговора – вот только это заговор, которого не было. Он ставит рядом, микшируя между собой, таких женщин как советская балерина Майя Плисецкая и жена Мао Цзедуна Цзян Цин, вдохновившая Хунвейбинов (казалось бы, что может быть общего между советской балериной и китайской Железной Леди?!), от Плисецкой он бросает мостик к авторше «Овода» Этель Войнич, от Войнич – веревку к ее предку, придумавшему бинарный язык, упрощающий и рационализирующий процессы в человеческом сознании, который позволил взрастить идею искусственного интеллекта, в свою очередь, сразу же поставленного на службу государственной полиции ФРГ, которая именно с его помощью - и компьютерной сети - не только отыскала левых террористов Баадера и Майнхоф, но обнаружила к тому же и миллионы «несознательных немцев», потенциальных государственных террористов! Главный рулевой этой системы, офицер полиции Германии Хорст Герольд, в свою очередь, пришел к неожиданному для себя мнению: что причиной недовольства и протеста миллионов членов общества стало не только и не столько наше внутреннее стремление к хаосу, агрессии и страху, сколько и неидеальное иерархичное общество в том числе. И либо мир исправит эти недостатки общества – либо вам придется контролировать людей и держать их в узде с помощью консьюмеризма, погружения в «дримленд». От этих слов Герольда автор переходит к описанию знаменитых двойных похорон в «Германии осенью», убитого революционерами бывшего нациста и промышленника – и самих погибших революционеров, похорон, которые не только окончательно разделили общество, но и убили все желание как-либо против кого-либо протестовать. Сцену похорон Кертис микширует со сценами суда над ячейкой «Черных пантер», которая под лидерством молодой чернокожей Афени Шакур доигралась до того, что уже желала вырезать всех нью-йорских лендлордов, которые драли в три шкуры именно с чернокожих арендаторов, резать предлагалось по национальному признаку, ибо лендлорды были почти все поголовно евреи. Группировку Шакур оправдали сенсационно – так как оказалось, что большую часть насильственных идей сгенерировали провокаторы ЦРУ или ФБР, однако и сами эти провокаторы считали идеи «Черных пантер»…прекрасными. Ибо, рассуждает Кертис, не в провокаторах только вина и проблема, но и в самой агрессивной злобе и страхе черных протестантов против белого американского населения (которое тоже скрывает в себе агрессивную злобу против чужих, и страх – перед всем чужим; «Ад – это другие», писал Сартр). Активистку Шакур автор микширует с британским активистом Майклом X, начинавшему как…лендлорд и гангстер, сдававшем трущобы иммигрантам и черным (только потому, что сами британцы были страшными расистами – и ненавидели собственных же граждан из Британского Содружества, если они были небелыми, и никаких квартир им сдавать не собирались) – Майкл X окончил как Чарльз Мэнсон, присвоив кассу черного агрессивного движения, он приказал своим соратникам убить дочь консервативного политика, которая узнала о том, что он мошенник и аферист. Убивали ее так, как убивали члены секты Мэнсона жену Романа Полански, и как герои-социалисты убивали в «Бесах» Федора Достоевского Шатова и остальных противников. Майкла X микшируют, наконец, вновь с женой Мао Цзедуна, революция которой привела к массовому насилию и кровавым погромам в Пекине и других селах и городах Китая, потому что именно она вытащила на поверхность агрессивную злобу и страх перед чужими, свойственные всем людям на Земле, и китайцам, разумеется, в частности. Но ведь начиналось же все прекрасно: одно время о Цзян Цзин писали самые умные феминистки Америки, она была популярнейшей и могущественной женщиной в мире, а Мао стал культовым для западных революционеров. И все это кончилось тем же, чем кончились все остальные революции: она тоже проиграла, перед этим утопив в крови всех своих врагов. И самое парадоксальное, чем кончили самые радикальные черные пантеры: один стал в 1970-х популярным на ТВ кулинаром, другой открыл модный дом по пошиву «революционных брюк». Они тоже погрузились в «дримленд».
И это только одна из сюжетных линий, демонстрирующая гениальную эквилибристику акробата и жонглера Кертиса – он смотрит по диагонали, и замечает то, что другим тоже бросалось в глаза, но они не пожелали это – по политическим, в том числе, причинам – увидеть, заметить и осознать. Позволить себе усомниться в собственной правоте, такой же агрессивной и примордиально-тупой, как у самого жестокого хунвейбина. Пацифист Джон Леннон был одним из спонсоров Майкла Икс! Авторы розыгрыша про Иллюминатов всего лишь хотели продемонстрировать всю бредовость теорий заговоров – но именно Иллюминаты стали сами теорией заговора! В свою очередь, нет разницы между правыми, уверенными сегодня в заговоре педофилов в Демократической партии США, и левыми, уверенными сегодня в заговоре Трампа, который «действовал по указке Путина». Это все те же Иллюминаты, тупая и невежественная уверенность в собственной правоте и закулисном заговоре как левых, так и правых. Как и агрессия движения БЛМ (Black Lives Matter) по модулю оказывается равна агрессии захвативших Капитолий поклонников Трампа, и просто в очередной раз история свершила круг, уровняв между собой применяющих насилие к «полицейским свиньям» (в 1960-х и 2020-х) с тем насилием, которое на регулярных основаниях совершают многие полицейские – по отношению к черным и мигрантам.
Посмотрел всего две серии из шести (а это почти три часа) главной сенсации последних недель по обе стороны Атлантики, и, откровенно говоря, потрясен так, как редко бываю потрясен от просмотра даже художественных фильмов. В финале первой серии я испытал мощнейший катарсис, вплоть до слез. В финале второй серии я просто завороженно смотрел в погрузившийся в темноту экран на фоне рок-музыки, оцепенело и растерянно. Сериал носит название песни Кайли Миноуг, по-видимому (2001 года музыкальный хит), но к нему идеально подошла бы и строчка из Джима Морррисона: «Никто не вырвется отсюда живым». Всё - безнадежно. Мы все - проиграли (и левые и правые). Мы все «и убили-с», перефразируя реплику героя Достоевского из "Преступления и наказания". Но почему-то веет от этой трагикомедии - трагедии, всякий раз вырождающейся в фарс - не затхлой безысходностью Ада, из которого нет никакого выхода, а вот той великой печалью, которой был охвачен в поздние годы Ницше, сошедший с ума, когда в слезах целовал избитую извозчиком лошадь.
Когда досмотрю, обязательно вернусь и дорасскажу, чем все дело кончилось. Нашел ли Кёртис выход из лабиринта, или нет? Но как правильно сказал один из западных рецензентов: кажется, Кёртис узнал что-то такое про всех нас, чего мы сами до сих пор не знали – а точнее, поправил бы я, мы знаем об этой нашей тайне прекрасно, но нам очень хотелось бы об этом совершенно забыть.

магический мир простой души, Небесная Матушка и поющие ангелы [повесть о кроткой в Третьем Рейхе]

«Родной край: хроники Германии» (Heimat - Eine Chronik in elf Teilen, 1984) Эдгара Райца

Вязы и дубы едва скроют от заплутавшегося путника ветхий домишко с заколоченными окнами. В нем на втором этаже, чуть справа от огромного зеркала висит эта картина, принадлежащая, быть может, забытому голландскому или немецкому мастеру, или неизвестно какой национальности анониму из средневекового монастыря, разрушенного еще в те стародавние времена, когда на землях Рейнланд-Пфальца, Саарланда и Лотарингии сурово правила легендарная Брунгильда, королева Австразии. Мало что изменилось с тех пор, разве что горы измельчали, человек отвоевал себе пару долин с климатом, благоприятным для садоводства и виноделия, да с позапрошлого века повадились ходить сюда разного рода бродяги и странники из далеких земель. С картины можно смахнуть пыль, и осветить старым фонарем, достав его с захламленного чердака. И чудо откроется перед вами: холст живой, и картина живая, в одной точке собравшая окружающий в пространстве и времени маленький космос немецкого селения с его «ста годами одиночества», который никакой ветер не унес, а, напротив, вобрал в один Алеф, и волшебным образом схоронил на кинопленку, цветную и черно-белую, пастельную, с сепией. Зима и лета на полотне рядом, как в книжной миниатюре солнце и луна вместе светят над деревенькой, меняются времена года слева направо, лета скатываются по небесного цвета наряду Богоматери в лазурное озеро, превращаясь в воды, на которых плавают утки да лебеди. Мужчины выпивают у кабака. У кого-то похороны. Вдали играет музыка – там свадьба, девушки поют, мальчики устроили дружеское состязание. Пролетел старенький аэроплан, оставив по себе пару облачек. Приходят из города люди, строят большую дорогу. Уходят эти люди в города. Бомбы над домами взрываются. Наступает и проходит война. Женщины хлопочут по хозяйству, местный дурачок стреляет по телеграфным столбам, уходящим куда-то далеко-далеко за горизонт, за правую руку Богоматери, которая с любопытством свесилась с небес, и как ребенок жадно наблюдает, как по дороге идет уже немолодая красивая девушка, вон там, сразу за околицей. Выходит девица за деревеньку, идет девица дальше, звезд вокруг не сосчитать, говорит она про себя, ожидая встречи с милым, как пойдут они по полям и горам, и залягут в высокие травы, никому не сыскать, да будут птицам подражать, да друг дружку целовать. Выйдет девица к погосту старенькому, сколько лет деревеньке, кто же считал, весело и смеясь подойдет она к холмику, где милый её ждет-не дождется, снимет да постелет косынку белую, поправит волосы, цела заколка, сядет девица на могилку с крестом рядом – и завоет.

Ах, Мария, Мария, простая ты душа, и мужа своего не сберегла, и любимого смерть-война унесла. Но поплачет своё Мария, и снова по хозяйству хлопочет, обед готовит, сыновей встречает-провожает, горит в окошках огонь – издалека было видать, и всегда горел, пока жила Мария, и был теплый очаг в её доме, но осталась Мария одна, разлетелось гнездо, кто-куда, сыновья стали реже захаживать, поседела девушка, чаще сидела за столом в одиночестве, руки от безделья сухие стали, некому стало готовить обеды, не кому пуговицу пришивать. Устроила она напоследок всему селу праздник, за свои деньги угощения соседям, танцуй, веселись до упаду, в мою честь. И танцевали, и пили, и веселились, добром поминая Марию люди, улыбавшуюся всем всегда, радушную, неунывающую никогда, старушку чудную, душу кроткую их городка – но отлетела и душа Марии. Умерла Мария, и смерть только ее собрала детей и внуков со всего света в дом, милый и бесприютный теперь, где лежала она холодная и некрасивая в гробу, помрачнев лицом. И хоронили Марию под страшным дождем всем городом, под холстом лазурного покрывала Небесной Заступницы, что свесила ножки свои с облачка, с Марией рядом, и лузгают они там семечки, и говорят обо всём. И плакали уже дети о Рахиле своей, и не могли утешиться, ибо её нет.

Collapse )

Гильда на детской карусели

Знаменитый величавый голос Орсона Уэллса дрогнул, когда его спросили десятилетия спустя после брака и развода с ней: «Правдивы ли слухи об инцесте Риты Хейуорт с её отцом?» - «Да, это правда, - ответил он. – Эдуардо, её отец, насиловал Риту днем, а ночами танцевал с ней дуэтом на сцене». Рите в 1930-х годах не было и шестнадцати лет, когда публика принимала её за жену Эдуардо Кансино, танцора испанского происхождения. Хейуорт ненавидела самый известный свой фильм «Гильда», со знаменитым танцем-«стриптизом», в котором она многозначительно по очереди снимает длинные черные перчатки. Но в еще большую ярость кинодиву 1940-х, пин-ап икону, плакат с изображением которой был одним из самых популярных среди американских солдат Второй Мировой, привела новость о том, что её портрет был наклеен на атомную бомбу, сброшенную в рамках ядерных испытаний на атолл Бикини. Рита, впав чуть ли не в бешенство, собиралась лететь в Вашингтон и устраивать пресс-конференцию – но боссы студии «Коламбия Пикчерс» запретили ей, «потому что это было бы непатриотично».

«В моей жизни было множество несчастий – а у кого их не было?» - говорила она, окончательно спившись под старость лет, еще не затронутая Альцгеймером. «Рита – была одинокой, печальной девочкой вдали от киноэкрана», - вспоминал голливудский агент Бадд Бертон Мосс. После ее смерти экс-супруг, кинопродюсер Джеймс Хилл, в своих мемуарах рассказал о самом утешительном воспоминании Маргариты Кансино: соблазненная звуками карусели, девочка сбежала от бдительного внимания отца и рутины танцевальной практики (да, она не очень-то любила танцевать) на причал Нью-Джерси, чтобы немного повеселиться. Рита рассказывала мужу, какое удивительное спокойствие нашло на неё, когда она обнаружила себя одиноко сидящей всего лишь на карусельной лошадке.

«С тех пор, если мне не нравится, где я, или с кем я, или я не нравлюсь сама себе – что случается чаще всего – я вспоминаю ту карусель, и как только я слышу её музыку, я снова оказываюсь на той лошадке, - говорила Рита Хейуорт. – И в то же время мне становится грустно, потому что, так или иначе, кто-то тоже придет покататься на карусели – и мне придется уйти».

Abused and beaten, trapped by her image, ravaged by Alzheimer's... Of all the sob stories in Hollywood, Rita Hayworth's may be the saddest

Больше я мою любимую «Гильду» пересматривать не буду.

в этой бездне пляшут куклы, чьи-то руки, кто-то душит, и похожий на него улыбается легко

«Мучительная боль» (Angustia, 1987) Бигаса Луны и «Бостонский душитель» (The Boston Strangler, 1968) Ричарда Флейшера

«Angustia» – еще одна жемчужина испанского кинематографа, абсолютно штучная работа, не имеющая аналогов, насколько мне не изменяет память. В отличии от классической по языку и форме «Резиденции», напоминающей классические же готические романы, «Мучительная боль» - начинался как эксперимент, но, на мой взгляд, привел к совершенно непредсказуемым последствиям. Я даже больше скажу: лучше, чем «Angustia» Бигаса Луны, о природе кинематографа вам не расскажет и не покажет ни один другой фильм. Фактически, «Мучительная боль» скрывает в себе три фильма, тесно между собой пересекающихся, но они сшиты так, что невозможно одно кино отделить от другого. Во-первых, это, конечно, кино о природе того, что есть кино. Во-вторых, это кино о том, как кинонасилие переходит в насилие в реальном мире. В-третьих, самое исключительное в нем то, что это редкий фильм о безумии, раскрывающий потерю разума с редким изяществом, смелостью, но, тем самым, оказывающий сам по себе довольно опасное воздействие. Angustia – из породы тех фильмов, которые, как говорят в таких случаях опасливые зрители, способны заражать своим безумием (известна байка о том, что некоторые зрители после просмотра той самой «Суспирии» Дарио Ардженто сходили с ума прямо в кинотеатрах). Начиная со знаменитой сцены «Шокового коридора» (Shock Corridor, 1963) Сэмюэля Фуллера и заканчивая страшными эпизодами фильма «Магия, магия» (Magic Magic, 2013) Себастьяна Сильвы, где героиня-подросток медленно сходила с ума.

В этот список можно очень условно добавить, например, «В пасти безумия» (In the Mouth of Madness , 1994) Джона Карпентера (где целый мир сходит с ума, а герой смотрит кино с самим собой в главной роли) и уже безусловно вспомнить гениального «Бостонского душителя» (The Boston Strangler, 1968) Ричарда Флейшера, где, по-моему, можно увидеть вообще лучшую передачу кинематографическими средствами самого безумия, а именно, шизофрении и раздвоения личности. «Душитель» - один из самых страшных фильмов в истории кино как раз вовсе не потому, что стал одной из первых настояших лент о поисках серийного убийцы, предвосхитив всего Дэвида Финчера и многочисленные сериалы типа «Декстера» и «Ганнибала». А потому, что давал понять почти каждому зрителю с обезоруживающей простотой – быть серийным убийцей может каждый. Поверить в это довольно сложно, и неизвестно, насколько такой диагноз вправе режиссер был раздавать с медицинской точки зрения, но посмотрев один раз вторую часть «Бостонского душителя», вы никогда больше не будете твердо стоять на земле, и быть уверенным в сознании своей правоты, да и вообще в своем сознании. Поэтому-то я стараюсь не советовать в принципе фильмов о безумии, чем они талантливее и гениальнее, тем опаснее человек может заглянуть в свою собственную бездну.

Сложно говорить об Angustia, не вспоминая попеременно «Душителя», и вспоминать «Душителя», не говоря о «Мучительной боли». Но давайте попробуем. Впечатлительные и дети, пожалуйста, отойдите от экрана. Последняя фраза – идет почти прямым эпиграфом к «Мучительной боли», и, ох, как же Бигас Луны был прав. Начинается лента с довольно китчевого образца истории о какой-то странной семейной паре, стареющей женщины и ее сыне-глазном хирурге, который страдает близорукостью. По сюжету Мать гипнотизирует сына, чтобы тот убивал людей в их небольшом городке, и собирал глаза убитых. Довольно скоро камера отъезжает от киноэкрана, и мы понимаем, что минут 20 смотрели фильм вместе со зрителями в кинотеатре уже другого городка. Сюжет этого, второго фильма, заключается в ошеломляющей простой детали: попытке Матери и Бигаса Луны загипнотизировать (да-да!) самих зрителей с большого экрана кинозала. В ход идут традиционные трюки, которые, уверены мы, уж точно не подействуют на нас, сильных духом: повторяющиеся как мантры фразы, гипнотизирующий жуткий голос старухи, маятник в полэкрана, мигающая белая точка на черном фоне, мерно пульсирующий звук и так далее. По сюжету уже второго фильма зрители в кинотеатре реагируют на гипноз самым разным образом, многим просто физически становится плохо, дело доходит до головокружения (Вы же в курсе, что «Головокружение» Хичкока тоже о безумии, да? – нет? Ну, вот теперь в курсе!), кто-то просто засыпает или погружается в транс. Особенно сильная реакция у девушки-школьницы или студентки, которая пришла на сеанс дешевого хоррора с подружкой, а теперь постоянно просит ее уйти, потому что ей тупо плохо, та же просто считает ее трусихой, и чавкает поп-корном.

Collapse )

от поцелуя до перерезания горла - одно лезвие ножа, от девичьих корсетов до безумия - четыре секунды

«Дом, который кричит»/«Резиденция» (La residencia, 1969) Нарсисо Ибаньеса Серрадора

Испанский хоррор, на мой взгляд, стал самим собой, перестав копировать чужестранные национальные киномотивы лишь к концу XX века. Десятилетиями испанцы, как известно, пытались снимать у себя либо готические хорроры «как в Англии», либо «настоящее итальянское джалло», либо совсем уже трэшевые ленты, которые непонятно как разрешал диктатор Франко. Однако даже испанский джалло, вечно уступающий своему итальянскому собрату, оставил по себе прекрасную память, хотя бы в виде одного единственного, но по-настоящему восхитительного примера, напоминающего лучшие литературные образцы жанра, и предвосхитившего появление как минимум двух великих лент, «Пикника у висячей скалы» (Picnic at Hanging Rock, 1975) Питера Уира и, разумеется, «Суспирии» (Suspiria, 1977) Дарио Ардженто – не говоря уже о «Хребте дьявола» Гильермо дель Торо. Но что часто упускают восторженные зрители, так это вспомнить ту ленту, которая явно вдохновила Серрадора на его фильм. К сожалению, даже упоминание этой великой ленты Альфреда Хичкока может «испортить просмотр» кинопуристам, требующим от критики вообще не сообщать никаких сюжетных подробностей. Как в таком случае вообще писать о триллерах, совершенно непонятно. Но, извините, а «Резиденция» это, конечно, испанский вариант «Психо», только понять это можно далеко не сразу, и вовсе не финальная, уже прямая цитата из хичкоковского блокбастера, наведет вас на мысль о том, что это оммаж, настоящее приношение и подношение мастеру.

«Резиденция» со своей английской и испанской озвучкой вводит в ступор почти сразу же: перед нами девичий и явно католический пансион, который, вроде бы, должен располагаться где-то в провинциальной французской глуши. Однако особняк настолько отрезан от всего мира, что физическо его можно расположить где угодно, хоть в Польше, хоть в Шотландии. Пансион, напоминающий нам сразу и девичьи пансионы в «Пикнике»  и «Суспирии», и пансион времен войны в «Хребте дьявола», представляет собой жестокую иерархическую структуру, чуть ли не тюрьму по своим порядкам. Мало того, что им заправляет деспотичного нрава директриса с явно лесбийскими плотоядными замашками, мадам Ферно, так еще и внутри девичьего дормитория есть своя «королева улья», красавица Ирэн, нашедшая обший язык с директрисой в силу собственных садистских пристрастий: именно Ирэн наказывает розгами провинившихся девушек, испытывая при этом сладострастное удовольствие. Ирэн же раскрывает все карты новенькой, Терезе, тоже миловидной девушке, но характера явно слабее, что тут же понимает садистка, и сразу дает понять поглаживаниями и неприкрытым рассматриванием раздевающейся девушки, чего она от нее хочет, и обязательно получит, добившись этого либо насилием, либо шантажом. Тереза – казалось бы, главная героиня фильма, за которую ты и переживаешь в этом католическом, но уже напрочь разложившемся на свои порочные составляющие пансионе. Другие девушки регулярно встречаются с единственным парнем в округе, который пользуется ими как дармовыми шлюхами, а те только и рады завалиться с ним на сеновал.
В закрытых сообществах, детских или недетских, рано или поздно появляется аналог армейской дедовщины, однополые сексуальные связи (добровольные или нет), и бесконечное изнывание плоти от вечных запретов.
В «Резиденции» все уже доведено до предела: директриса презирает учениц, так как в ее пансион, уж так повелось, сдают девушек почти всегда «трудного поведения», а Тереза, например, вообще дочь певички в дешевом кабаре, то есть, говоря не фигурально, дочка обыкновенной шлюхи. Сын директрисы – остановившийся в развитии кретин 16-ти лет, который по поведению напоминает 12-летнего, он любит подглядывать за девушками в душе, за что получает регулярные отповеди от матери, желающей ему в жены, конечно, не этих грязных потаскух, а девушку благопристойных нравов (что не мешает этому Луису регулярно же встречаться с той или иной девушкой на романтических свиданиях, которые, впрочем, не оставляют сомнений в своей неплатонической природе). Между матерью и сыном прослеживается очевидная инцестуальная связь, что не мешает уже мадам с любострастием целовать спину избитой розгами или ремнем девушки, явно ее вожделея. Но кино при этом сделано настолько удивительно целомудренно, что большей частью всё, что я только что перечислил, лишь подразумевается – ни одной постельной сцены вам не покажут. Но именно поэтому скрытое эротическое напряжение достигает в отдельных эпизодах такого восхитительного накала, что фильм кажется «эротикой без эротических сцен».

Collapse )

Даже в лучших джалло, и в лучших работах Дарио Ардженто, я не могу припомнить той виртуозности, с какой автор «Резиденции» тасует колоду героинь, которые выпадают из нее одна за другой. Так что зритель раз за разом оказывается в абсолютном тупике, не зная, чьими глазами вообще смотреть уже на эту историю. Высочайшего пилотажа режиссура достигает в третьей части фильма, которая настолько сгущает события, что порой кажется: от попытки Терезы убежать до последнего убийства отделяют какие-то минуты, а не часы и даже дни. Весь фильм превращается в натянутую над бездной веревку канатоходца, по которой в темноте готического особняка блуждают в поисках выхода или разгадки тайны по меньшей мере три (три!) героини, со свечой или зажженной спичкой в руках, чувствуя как колотится сердце, испытывая настоящий ужас – по меньшей мере две из них испытывают это чувство сразу, у третий случается катарсический шок в самом конце. Очевидно, для создания «Суспирии» Дарио Ардженто вдохновлялся всем фильмом и сюжетом «Резиденции», но особенно его лучшими ночными моментами: впоследствии именно его героиня как Алиса в стране чудес будет так же блуждать по таинственным сумрачным коридорам балетной школы, пока не окажется лицом к лицу с чудовищной тайной. Самое поразительное тут в том, что смотря этот испанский джалло современный зритель только в самом-самом финале поймет, что он именно джалло-то и посмотрел. И та разгадка, которая в других подобных фильмах отдавала бы макабрическим кэмпом или гротескной бульварщиной грошовых ужасов, именно в «Резиденции» оказывается идеальным ключом, открывающим ту дверь, за которой до сих пор прятались все пороки пансиона, как между склейкой пленки после монтажных ножниц – в действительности же путем умолчаний и намеков – здесь авторы спрятали порнографическое буйство воображения в стиле романа Франсуа де Сада.

Добавлю, что здесь «Резиденция», одновременно предвосхищая использование саспенса и убийства как катализатора эротического напряжения в джалло или в фильмах Ардженто, наследует то же самое использование его у кого бы вы думали? У Альфреда Хичкока, конечно! Нарочно пересмотрите его ленты 1940-60-х годов, и, за очень редким исключением, вы обнаружите, что он заставлял экран искрить и пылать от сексуального напряжения в самые моменты опасности, именно триллер-методы, саспенс, прежде всего, превратился в его руках в настоящее сексуальное орудие, а смерть прямо рифмовалась с оргазмом, или во всяком случае с получением чувства глубокого кинематографического удовлетворения, граничащего с эротическим восторгом. Как часто у позднего Хичкока, так и в «Резиденции», а за ней и в ряде других фильмах ужасов – скрытое сексуальное чувство и эротический подтекст между героями в лучших сценах почти всегда носят болезненный садомазохистский характер. От поцелуя до перерезания горла расстояние в одно лезвие ножа или же щелканье монтажных ножниц. От обычной похоти до извращенного порока четыре детских шага. От запретного плода, табуированных чувств и пережатых девичьих корсетов до безумия в средневековом мрачном духе «и мальчики, и девочки кровавые в глазах» - порой всего четыре секунды. Но, как говорила пьяная героиня Одри Хепберн в совершенно другом по жанру фильме своему ухажеру, иногда авторы, как в случае «Резиденции» - дают из них зрителю всего две.