Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

человек с зонтиком

соната влюбленного в камелию Осень

  Ну, здравствуй, любимая, - говорю ей, - здравствуй. Давно не виделись, а? Вот он я, твой верный возлюбленный, целый год прождавший тебя, не сходя с этого места. Здравствуй, осень, любимая ты моя. И она, как легкого поведения, но воспитанная, девица, делает мне в ответ не глубокий реверанс, а смешной книксен. Улыбается сначала смущенно, пряча глаза. Нервничая. Чтобы перебороть смущение и просто согреться бежит веселиться. Срывать с деревьев листья, немым языком приветствуя, что-то ласковое шепотом говоря. И смотрит, как падают они, ее многозначительные слова. Так видел я, как осень от радости плакала. Золотыми слезами. Ручку даме. Пойдем, прогуляемся, поговорим. Минута неловкого молчания, что нас сближает, и осень покашливая начинает, наконец, говорить. О любви, как обычно, о прекраснейшей девушке на земле, о неизбежности смерти - самыми простыми на свете словами. Замолчит, убежит дурачась вперед, порывом ветра, наберет в подол платья листья, и кинет охапкой, смеясь - в лицо. Люблю её.
  
  Вспомните крохотное воспоминание, прошвырнитесь на чердаках памяти, оно у каждого то же самое. И все же - свое. Осенние лестницы аллей из упавших листьев, уходящих за горизонт, в небеса, из сладкого мертвого золота. И за деревьями тени двоих, она в голубом, его толком не видно. Бегут друг за другом, от жизни ли, от воли Богов спасаясь, так, просто - молодые гуляют, смеются, влюбленные. В осеннем воспоминании, памятном медальоне, хранится ожившим мифом великая любовь. Воспоминание неуловимо, оно прячется от направленных взглядов, бежит от попыток вспомнить, увидеть и осознать. Кидается в вспоминающего ворохом листьев. Пахнет сыростью. Пахнет холодом. И скоро не пахнет уже нечем. Безвоздушное пространство осени. Осень - память этого мира. Осень - коротенькая остановка на полустанке перед конечной станцией. Осень - клавиша "пауза" перед клавишей "стоп". Очаровательный медальон, откроешь и льется музыка. Закроешь - кажется, умер он. Но нет - просто заснул, живет. Осень это портрет любовников. Живописный, украшенный букетиками последних в этом году цветов, заряженный пышностью отцветающего великолепия, с прекрасными вазами, инкрустированными шкатулочками, столиками и стульями, бюро и подсвечниками, и белыми свечками, и расписными подушками - голая и одинокая красота. Осень - это портрет влюбленных, на котором влюбленных нет. Постель незаправленная пустует. Свечи давно потухли. А пара бежала с холста. Спрыгнула через раму, или скорее ушла по трехсантиметровой аллее, написанной за небольшим окном, в левом верхнем углу. Стою и смотрю туда. Жду, что покажутся они сейчас, вернутся. И каждая аллея осени - такой портрет "Убежавшие влюбленные" кисти неизвестного художника. Оглушающая печалью умирающая красота. Восхищаться которой некому. Влюбленных нет. Танцующие за кадром влюбленные бросили больную доживать остаток дней. И она осталась одна.
  
Collapse )
Νυκτός

Après nous le déluge! Viva La Liberta!

"Дон Жуан" (Don Giovanni, 1979) Вольфганга Амадея Моцарта / Джозефа Лоузи


LIX. TO THE GRACES [KHARITES]

Hear me, illustrious Graces [Kharites], mighty nam'd, from Jove descended and Eunomia fam'd;
Thalia, and Aglaia fair and bright, and blest Euphrosyne whom joys delight:
Mothers of mirth, all lovely to the view, pleasure abundant pure belongs to you:
Various, forever flourishing and fair, desir'd by mortals, much invok'd in pray'r:
Circling, dark-ey'd, delightful to mankind, come, and your mystics bless with bounteous mind.

«ORPHIC HYMNS», TR. BY TH. TAYLOR

Мечтатель, циник, романтик и негодяй. С Амуром на привязи. Амур - вольный стрелок, послушный воле его, безжалостный, бессердечный, скучающий - стреляющий прицельно в наивные сердца несчастных дам, по мановению волшебной палочки его, невидимого жеста. Поэт, в бесплодных поисках настоящих Граций. Презрительно отбрасывающий любые под них подделки. Грации кидают ажурную сеть теней своих, отражения прелестей, в толпу аристократок, служанок, куртизанок, принцесс, и он, несчастный, принимает тени смертных женщин за тени античных богинь. Его эгоизм и ирония вызывают отвращение, его обреченный, самоотверженный эстетизм не может не вызывать восхищения. Его стремление к удовольствию, вечной радости, эйфорическому бытию, идеальному прекрасному ввергает людей в ад нескончаемой боли, приносит горе и постлюбовную пустоту. Весь в белом, с горделивой осанкой, блестящим остроумием и волей к жизни, он оставляет после себя гостиные, обитый черным бархатом, зеркала, задернутые траурной вуалью, и когда-то красавиц, на лица которых в масках "вечных плакальщиц" смотреть невыносимо. Он никогда не смотрит в прошлое, ему в этом можно только позавидовать, его танец по жизни поверхностен и блестящ, он вымораживает окружающих нечаянной, "беззлобной", и потому такой болезненной, детской совершенно жестокостью - и скользит по севильским улицам, заламывая руку со шляпой за спину, конькобежцем с горькой улыбкой на устах. Он мог бы сказать про себя словами вагнеровской Брунгильды: "Мы, смеясь кончим жизнь и со смехом погибнем! Исчезни мир светлый богов!" Только красота, наслаждение, вспышки кратковременной влюбленности, и красота, опять и опять красота имеет для него значение. Он персонифицирует ее фигурками, масками, запахами и голосами обычных девушек, и коллекционирует эти осколки как части большой мозаики, такие хрупкие и недолговечные детали разрушенного кем-то когда-то витража. Чтобы не впадать в отчаяние, не видеть прошлое в трауром задернутых зеркалах, не умереть раньше времени от того, что его любовь к красоте и наслаждениям оставляет по себе душную память, что прикосновение к прекрасному обращает прекрасное в пепел, что после его прогулок по цветущим садам, лето дрожа от озноба в конвульсиях истлевает в осень - он улыбается. Он смеется, хохочет, издевается, стараясь не думать о горе, которое подарил на золотом подносе в белом конверте очередной красавице поутру. Он весел и беззаботен, сама любезность, фривольная сволочь, наглый и самодостаточный, извращенный Нарцисс, в испорченном собственном отражении силящий разглядеть детали божественного совершенства. Ему никогда не добраться до Граций, они отворачиваются от него. Ему не дано поцеловать ручку ни одной из них, они ускользают от него и мерещатся в каждой новой даме. Потерявшееся дитя, разозлившееся за это на небеса. Ему всякий раз кажется, что вон та красивая девушка отражается в густых иссиня-черных морских волнах или маленьком пруду неземным образом. Образ волнами расслаивается в три картинки-портрета, олицетворяющих красоту. Но грубое его жизнерадостное прикосновение к глади воды нарушает гармонию, и уже снова понятно, что был только мираж, насмешка Граций, просто слова, также безнадежно пытающиеся отразить распадающуюся в странный набор буковок истину: "блаженство", "радость восторга", "чистое удовольствие", "вечно цветущее", "восхитительная", "благословенная тайна". Он иронично улыбается, шлепает спящую красотку по оголенному бедру, и, зевая, поднимается с кровати, спускаясь с эфемерных высот умозрительной небесной благодати, полный честного плотского желания найти, овладеть и обесчестить.

  
Collapse )
Νυκτός

уловки камелии Цинтии во время охоты

«…Cynthia is from her silken curtains peeping
So scantly, that it seems her bridal night,
And she her half-discover’d revels keeping…»

John Keats, «Sonnet I. To my Brother George»

Прозрачной стеллой, женским изваянием вырастает в комнате вырубленный из мраморных гор на морском берегу сновидений лунный свет. Скульптурной композицией, уходящей плитами в бесконечное. Белой лунной гранитной крошкой выщерблены стены. Новорожденный месяц истолчен в ведьминой ступе до драгоценных косточек, в бриллиантовую пыль, и ею так роскошно посыпан потолок, что сыпется оттуда…. Лунные косточки скрипят под ногами, хрустят свежевыпавшим снегом, и наступить на них нельзя, не причинив им боли. Белым-бело. В открытое окно как кипятком из чайника или горячим кофе в чашки из белого стекла вливается густой и ароматный призрак ночи. И сердце жжет, и сил терпеть бессмысленную красоту у тебя нет. Отныне буду создавать, клянешься ты в беспамятстве, скульптуру на ночь во имя ее и во славу – «Влюбленную камелию». Но ты еще не будешь пойман ею: тебя разбудят до рассвета соловьи, и это будут не трели их на самом деле, а глупенький невинный щебет звезд-дебютанток в гримерных после первой премьеры. 

"Клетки-темные комнаты" спросонья - вагоны без крыш, где черное небо зимнее навеки, и снег пухом валит который уже час, и кажется, что это звезды пускаются в пляс, сходят с ума, «золотыми ножками» в красных башмачках вычерчивая менуэты и пошлые вальсы – позабыв про благодатную скромность свою и молодость и тишь былых времен, описанную Гейне. Как камера панорамирует сверху бальную залу в кинофильмах, так руки закинув за голову лежишь, любуясь пируэтами царственных пар на небе. Там целый город не спит, устраивая майскими ночами фестивали, праздники, фейерверки. Стреляют из пушек в театрализованных представлениях и ранят печальные глаза твои, полосуя крохотными па радужную оболочку, исподтишка – о, как она хочет понравиться! Смотри, смотри! – кометы пересекают небо касательными к сфере, стеклышками калейдоскопа в движении к новым картинкам – благодарная публика воздает должное лучшим танцовщицам букетами цветов, кидая их восторженно на сцену. Но те, не долетев, конечно – уж больно далеко – охапками растрепанными слетаются к твоей скульптуре лунной камелии, сгибая в благоговении шеи и спины так, что ломаются стебли. 

Collapse )

Девочку ломает бес, взметая облако золотой пыли

«Abwege» / «Ложный путь» (1928) Георга Вильгельма Пабста

Уставшая, обиженная, оскорбленная, сбежавшая из дому, скучающая в одиночестве в берлинском кабаре времен Веймарского декаданса с его вульгарными танцами, пьяными нимфоманками и бюргерами, лапающими респектабельных фрау одними лишь сальными похотливыми глазенками, она, обладательница истинно арийского лица, Ирэн Бек (Brigitte Helm), роняет голову на столик в задумчивости. Но вот по красиво уложенной ее прическе скользит чей-то взгляд. Тяжелый, давящий, заставляющий коньячное тепло приятными головокружительными волнами обволакивать тело. Сбившееся дыхание. Выдох. Выдох. Выдох….Подняла голову, встретившись глазами с потасканной женщиной, вдовой банкира, не выдержавшего безудержного блядства своей жены и застрелившегося. Улыбается ломано, говорит что-то Ирэн предлагая, уголки рта неприятно подергиваются. Обходит столик полукругом – словно циркулем очерчивая границу – не спуская глаз с Ирэн. Та кроликом завороженно поворачивается следом за ней, не разрывая туго натянутого невидимого каната, внезапно сцепившего их взгляды. Ирэн следит за улыбающейся сладострастницей, и что-то приподнимает налитое расплавленным золотом ее тело в облегающем платье, она медленно-медленно [Пабсту некуда спешить, он ловит зрителя в ту же ловушку, что и нимфоманка свою жертву, и теперь камера спокойно выжидает, как удав, готовясь стремглав рвануть и сглотнуть следующую за бесстыдством сцену], в 10-15-20 секунд, спускается, пару раз приостановившись, за женщиной в полуподвал за ширмой. Откуда выскочит затем в угаре накокаиненной шлюхой, с разболтанными ногами и руками, прыгнув в толпу вальсирующих и прижав взведенное курком револьвера и напряженное до предела, но все-таки гибкое тело к незнакомому хлыщу.

Collapse )

Кое-что о Дэзи [Jazzy-love]

"Дэзи Миллер" / "Daisy Miller" (1878) Генри Джеймса

- Мы хотим остаться здесь на всю зиму, если только не умрем от лихорадки, а тогда уж наверно останемся. Здесь гораздо лучше, чем я думала. Я думала, что Рим совсем мертвый город, что это захолустье. Мне казалось, что мы только и будем осматривать разные достопримечательности под руководством какого-нибудь дряхлого старичка. Знаете, есть такие, которые рассказывают вам про картины и прочее тому подобное. Но на это у нас ушло не больше недели, и теперь я живу очень весело.

Чувак так и не понял, любил ли он ее по-настоящему, или то была просто привязанность? Страсть? Эстетическое притяжение? Легкая влюбленность? Любила ли она его, флиртуя с расфуфыренным, но все же элегантным итальянцем? Ехидно посмеиваясь исподлобья Дэзи позволяла себе резкие выпады (он не умел фехтовать, даже не защищаясь толком, «падал в любовь»), и неясные намеки, так не идущие ее доброте, зато идеально подходящие размытому профилю на фотографическом снимке (четвертая слева на групповой фотографии, ее почти не видно, вместе с зонтиком она выцвела напрочь). Он не сумел разгадать ее, оставшись в приятной уверенности самообмана. Но, боже мой, как это грустно… Как невыразимо печальна не случившаяся любовь. Все равно как смотреть фильм, в котором персонажи занимаются одной только им интересной ерундой, почитая эту ерунду за самое важное в жизни, а то и за откровение. Не замечая едва зародившейся и тщательно скрываемой от посторонних глаз влюбленности молодой девушки. И вот уже фильм подходит к концу. Главные герои счастливы, женаты, с детьми. Тогда как влюбленная девочка умирает еще в середине киноленты, тихо и незаметно для зрителя. Любовь очень даже терпит сослагательное наклонение: она отзывается некоторое время спустя ноющей болью. Тупой ноющей болью в груди, внезапно нахлынувшей и также вдруг отпускающей, во все продолжение жалкого существования героя.

Jazzy-love. Едва заметные всполохи Холли Голайтли. Блики на зеркалах, тени на окнах. Уже очень скоро наступит эпоха, для которой найдется свой бытописатель (Фицджеральд). Пока же, быстро рисуя одну акварель за другой, сменяя картины действий, на фоне которых разыгрывается, как кажется поначалу, невинная и простенькая оперетка из жизни путешествующих американцев, время фиксирует на страницах новеллы странный англо-американец. Картинки оживают и синематографической лентой жужжат в потустороннем аппарате. История Дэзи Миллер, легкой в общении. Флиртующей по касательной с иностранцами и соотечественниками. Во всевозможных европейских городах. Полет ее стремителен, он яркой полосой перечеркивает все ночное небо по диагонали. С таких девушек, скорее всего, писали портреты незнакомок импрессионисты и те, кто был после них. Будущая jazz-girl. У джаззи-гёрлс случалась своя собственная любовь. Любовь только в их стиле, конечно, но совершенно настоящая, без дураков. Вы можете сто тысяч раз называть их ветренными, осуждая прогулки с щеголеватыми итальянцами и знакомства с предосудительными молодыми людьми. Им по фигу. Им наплевать! Такая вот у них любовь, она очень редкая, такая любовь, практически, на вес золота. Позолоченое чувство влюбленности, лишь слегонца присыпанное волшебным порошком. Jazzy-love. Когда еще джаз не придумали. Когда еще не был рожден рокенролл.

Collapse )

Ее голос был цвета апельсина

Дышать зеленью. Смотреть в громкие звуки. Слушать неровное (sic!) дыхание. Круг замыкается только в августе. Дышишь громко и звучно. Радостно. Мир совершенен. А язык, увы, нет. Дышать зеленью можно, но на бумаге такая фраза выглядит глупо. Смотреть в тишину – проще простого. Но поди напиши так – и слова разбегутся, покрутив у виска. Можно вслушиваться в чужое дыхание. Его слышно. Значит есть звук. Осязать звук. Когда децибелы щекочут твою кожу. Трогать шёпот. Пробуя ласковый шёпот на ощупь. Ласковый шепот цвета… скажем, сирени. Стало быть, есть и дыхание, и звук, и даже эмоциональная окраска, и – бог мой – даже цвет сирени влюбленно придерживающийся ее аромата (как стеснительный и некрасивый мальчик держится за ручку красавицы-девочки, прячась за ее спиной)! Мир сходит с ума в тот момент, когда на свет рождается «ласковый шепот цвета сирени и ее аромата». Это не трудно представить. Мир с легкостью объединяет то, что человеку до сих пор казалось невозможным. Кинематограф, живопись, литература, музыка – для мира даже не инструменты. А карты, которые он тасует неспешно в своей руке. Он способен выбросить любую их комбинацию в любой данный момент времени. Никаким Эйнштейном не проверена такая относительность. Водопад на месте старой разрушенной мельницы цвета ниспадающей со склонов воды, громко шепчущей (шёпотом, переходящим в гул), запаха свежести – того, который бывает по утрам в деревнях у таких водопадов. Водопад текуч, но в то же время его можно взять ребенком на руки. Новорожденным в ладони. Младенец постоянно будет кричать и просить маму. Это водопад. Представить его уже гораздо сложнее. Но это не значит, что не бывает водопадов цвета звезды, появляющейся ночью на небе вслед за Венерой – 16-ю минутами позже /не пытайтесь найти такую звезду на карте звездного неба, я ее просто выдумал/, только потому, что, ах, вы не можете себе такого представить.

/Август. Все воды небес вдруг рухнули разом на Землю, затопив ее. Красота бьет в нос терпким своим ароматом. Цвета мира, как истлевшая ткань, расползаются на составляющие, на лоскуты, лохмотья, тряпки, в прах. Цвета кипят во время ливней как на картинах импрессионистов. Их сразу много. Переливаются из одного цвета в другой. Радугой, оргазмами, маленькими смертями. Мир – средоточие сотен тысяч малюсеньких точек. Вдыхаешь цвета, и, захлебнувшись от восторга, начинаешь дышать кожей. Цвета разлиты всюду ведрами. Расплескались на холсте, будто кто-то пару раз встряхнул с нечеловеческой силой кистью над ним. А затем поджег его. И жар перекинулся не на бумагу – он захватил цвета. Но не спалил их, а заставил перекипать один в другой. Переливаться. Смешиваться. Саморастворяться в белом, в черном, в абсолютном бесцветье. И разом вспыхивать мириадами точек снова. Август – это парад бестолково и восхитительно беспорядочно плавающих красок на холсте. Холст мигом оживает. Картина шипит, заставляя пластилином плавится формы. Растаскивая их частицы по краям. Кроны деревьев чьим-то волевым решением перекинуты в небо. Зелени же так много, что она совершенно обезумела, очумела от своего бессмысленного великолепия. Она забирается в тебя, в меня, заползает в самые дальние уголки памяти и растворяет даже лед одинокого рассудка.

Collapse )

О женской красоте. Часть вторая

Красота – один из видов Гения, она еще выше Гения, ибо не требует понимания. Она – одно из великих явлений окружающего нас мира, как солнечный свет, или весна, или отражение в темных водах серебряного щита луны. Красота неоспорима. Она имеет высшее право на власть и делает царями тех, кто ею обладает. Вы улыбаетесь? О, когда вы ее утратите, вы не будете улыбаться...
Оскар Уайльд
«Портрет Дориана Грея»
Один из блестящих парадоксов английского эстета и денди, брошенных им, как иногда кажется, в пылу полемики с самим собой: «Не Искусство подражает Жизни, а Жизнь подражает Искусству». Только углубившись в проблему: кого считать истинной красавицей, а кого нет –  понимаешь, насколько же верен этот, кажущийся на первый взгляд лишь игрой слов, афоризм. Чтобы если не решить эстетическую шахматную задачу, то хотя бы отсечь ходы, неизбежно ведущие нас к патовой ситуации или мату, надену на себя мантию Беспристрастного и Объективного Судьи. Не беспокойтесь, назначать претенденток на пьедестал я не стану. (А кого назначил по недомыслию раньше – на форумах или в ЖЖ –сгоняю с вершины). Зато пресеку попытки взойти туда тем, кому не судьба. Сразу скажу: почти всех современных киноактрис можно отправлять на доработку в мастерскую небесного художника. Явно неудачные этюды. Мазня не мазня, но не шедевры. Ничего особенного в этом нет. В конце концов, все ошибаются. А, как говаривал Ван Гог, ошибка Господа Бога – ошибка Великого Мастера.

 

Collapse )

 

All you need is love



«Любовь в 20 лет» (1962) Франсуа Трюффо, Анджея Вайды, Шинтаро Ишихаро и др. 

Общая тема, как это ни странно, действительно: любовь в молодости. Плюс политика. Плюс сигареты и джаз. Вот и полный портрет того времени. Судя по названию, вполне мог быть комедийный замес про крутую молодежь шестидесятых. Но вышло то, что вышло. Среди авторов были замечены Трюффо (тот самый), Росселини (увы, не тот самый), Вайда, японец и немец. Такие сборники рассказов - коктейли из неравных ингредиентов. И художественную ценность, чаще всего, имеют одна - две новеллы. Остальные для кучи. Ценно также предоставление возможности для попытки проведения хирургического анатомирования авторского кино. Что замечено? 

(Фото: "Париж, 1968-1969", само собой (с) Henri Cartier Bresson, но не из фильма)

Collapse )

Художник, сожги свои картины

"Дневник" Чака Паланика

Высоколобые критики поспешили сообщить нам, попыхивая сигарой в зубах, что Паланик в своем романе повторяется. Ну, сегодня же принято от книги к книге менять не только темы, но и стиль письма. Основная задача авторов – удивлять. За этим современным упадничеством люди как-то и забыли, что настоящие литературные гении почти никогда не менялись. Попади критики в 19 век, то оказались бы недовольны однообразностью книг Диккенса. И повторяемостью идей Достоевского. Потому что основная задача тогдашних писателей была писать о том, что их тревожит. А удивляли фокусники на базарах.

Паланик, пора уже признать это, действительно гений. И истории он пишет всегда яростные, приправляя их черным юморком и мизантропией. Новая болезненная книга полна той же ядерной силы, что и предыдущие. Если в «Бойцовском клубе» альтер-эго автора, возненавидев систему, стремился ее разрушать, уничтожать, взрывать, если в «Колыбельной» герои, чуть что не по ним, убивали прочитыванием детской считалочки, то в «Дневнике» эта ярость стала ледяной, замороженной, но от этого не менее убийственной. 

(Рис.: "Garden of Earthly Delights tryptich, right panel - Hell; detail 1" by Hieronymus Bosch (ca 1504-1510, Oil on panel))  

Collapse )

Он придумал Холли



"Труман Капоте, писатель, Нью-Орлеан, Луизиана, США, 1947 год", (с)Henri Cartier Bresson.

Без этого человека не было бы рассказа "Завтрак у Тиффани", Блэйк Эдвардс не снял бы свой шедевр, Одри Хепберн не кляла бы себя всю жизнь за роль Холли Голайтли, которую она считала своей ошибкой, а мы не смогли бы восхищаться тем выражением лица, с которым Холли говорит своему другу: "От этого места до двери - ровно четыре секунды. Я даю тебе - две".