Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Νυκτός

мелодия тайны и любви в шуме симфонии «дольче вита»

«Девушка с золотыми глазами" (La fille aux yeux d'or, 1961) Жана-Габриеля Альбикокко

Рассказать об этом кино – все равно что поймать жар-птицу или птицу-феникс или любую другую из волшебного мира воображения. Нет ничего невозможного, но эти птицы любят свободно парить в небесах и не даваться в руки. Тайна ускользает не потому, что надменна или не хочет разоблачения, а потому, что боится умереть в руках человеческих и принести нам боль, неизбежной в случае разгадки, окончательной разлукой. Кино и в принципе невесомая несуществующая фантазия, живущая некоторое время в дрожаших на свету пылинках, в столпе мелькающих кадров, во фликере, в водопадах падающих на экран картинок. «Девушка» же и вовсе рассказана не словом, свободная от клещей нарратива, она воздушным облаком, расыпанной колдуном пыльцой в предрассветном тумане, едва-едва держится перед твоими глазами мгновение и вот уже, испуганное солнцем ли, недовольным взглядом, шумом улицы, исчезает, оставляя по себе легкое, волнующее черно-белое воспоминание. Альбикокко рисует тонкими кисточками, не пером. Это даже не тот случай, когда фильм рассказывается камерой. «Девушка с золотыми глазами» скорее медитирует на отдельных поэтических строчках затерянного манускрипта, щекочет воображение, заигрывая со зрителем, флиртуя но, как только начинаешь вникать в подробности истории, старательно вчитываясь в бледные полуистершиеся буквы текста, пытаясь разобраться в мотивах героев, - она тут уже улетает прочь.

Фильм, похожий на сказку, приснившуюся небогатому грустному молодому парижанину, году эдак в 1833-м. Кино, о котором больше и лучше рассказали бы кадры из него и музыка и Мари Лафоре. В "Девушке" камера вроде бродяги, случайно заглянувшего в большой город и с интересом рассматривающего жителей…На молоденькую девушку с приоткрытом от восторга ртом и нараспашку открытыми глазами, девушку, впервые посетившую столицу… На ребенка из глубокой провинции…. Камера заглядывается на все, что оказывается в ее фокусе, посматривает по сторонам, и отпускает хрусталик, когда устает, так, что картинка расплывается в заливаемое дождем оконное стекло, в улицу, на которую через это окно смотрит человек, на глаза которого непроизвольно накатываются слезы. Улицы Парижа не улицы Парижа, а переулки средневекового Багдада, куда ночью тайком выскальзывал погулять Гарун аль-Рашид. Вечные огни в кадре, машин, фонарей, искры отражаются в глазах девушек, капают в объектив расплавленным оловом и растекаются в чистый свет. Немой чувственный сон заснувшей с раскрытой недочитанной книгой сокровенных историй на коленках.

Collapse )
человек с зонтиком

соната влюбленного в камелию Осень

  Ну, здравствуй, любимая, - говорю ей, - здравствуй. Давно не виделись, а? Вот он я, твой верный возлюбленный, целый год прождавший тебя, не сходя с этого места. Здравствуй, осень, любимая ты моя. И она, как легкого поведения, но воспитанная, девица, делает мне в ответ не глубокий реверанс, а смешной книксен. Улыбается сначала смущенно, пряча глаза. Нервничая. Чтобы перебороть смущение и просто согреться бежит веселиться. Срывать с деревьев листья, немым языком приветствуя, что-то ласковое шепотом говоря. И смотрит, как падают они, ее многозначительные слова. Так видел я, как осень от радости плакала. Золотыми слезами. Ручку даме. Пойдем, прогуляемся, поговорим. Минута неловкого молчания, что нас сближает, и осень покашливая начинает, наконец, говорить. О любви, как обычно, о прекраснейшей девушке на земле, о неизбежности смерти - самыми простыми на свете словами. Замолчит, убежит дурачась вперед, порывом ветра, наберет в подол платья листья, и кинет охапкой, смеясь - в лицо. Люблю её.
  
  Вспомните крохотное воспоминание, прошвырнитесь на чердаках памяти, оно у каждого то же самое. И все же - свое. Осенние лестницы аллей из упавших листьев, уходящих за горизонт, в небеса, из сладкого мертвого золота. И за деревьями тени двоих, она в голубом, его толком не видно. Бегут друг за другом, от жизни ли, от воли Богов спасаясь, так, просто - молодые гуляют, смеются, влюбленные. В осеннем воспоминании, памятном медальоне, хранится ожившим мифом великая любовь. Воспоминание неуловимо, оно прячется от направленных взглядов, бежит от попыток вспомнить, увидеть и осознать. Кидается в вспоминающего ворохом листьев. Пахнет сыростью. Пахнет холодом. И скоро не пахнет уже нечем. Безвоздушное пространство осени. Осень - память этого мира. Осень - коротенькая остановка на полустанке перед конечной станцией. Осень - клавиша "пауза" перед клавишей "стоп". Очаровательный медальон, откроешь и льется музыка. Закроешь - кажется, умер он. Но нет - просто заснул, живет. Осень это портрет любовников. Живописный, украшенный букетиками последних в этом году цветов, заряженный пышностью отцветающего великолепия, с прекрасными вазами, инкрустированными шкатулочками, столиками и стульями, бюро и подсвечниками, и белыми свечками, и расписными подушками - голая и одинокая красота. Осень - это портрет влюбленных, на котором влюбленных нет. Постель незаправленная пустует. Свечи давно потухли. А пара бежала с холста. Спрыгнула через раму, или скорее ушла по трехсантиметровой аллее, написанной за небольшим окном, в левом верхнем углу. Стою и смотрю туда. Жду, что покажутся они сейчас, вернутся. И каждая аллея осени - такой портрет "Убежавшие влюбленные" кисти неизвестного художника. Оглушающая печалью умирающая красота. Восхищаться которой некому. Влюбленных нет. Танцующие за кадром влюбленные бросили больную доживать остаток дней. И она осталась одна.
  
Collapse )
Νυκτός

растаявшее золото мертвой любви катится по щеке слезами [нимфа похорон воспоминаний]

«Неизвестный венецианец» (Anonimo veneziano, 1970) Энрико Мариа Салерно
 
Бездонное вонючее и прекрасное чрево города, в который смотрятся герои как в озеро по осени, подобно волшебной линзе, настоящее преображающей в прошлое. В хрупкую птицу из тонкого стекла, летящую высоко-высоко по небу, пикирующую с белых смеющихся облаков коршуном вниз, на грязные старинные площади. Захватывает дух, и рука сама тянется прикрыть рот, в бесшумном крике ужаса стоишь и смотришь: ведь разобьется же, всенепременно на осколки! Вдребезги. Слишком красивое. Слишком хрупкое, туманное, ускользающее. Слишком-слишком не человеческое. Пастельные тона, глазурь, матовая дымчатость или молчаливая бесстрастная прозрачность голландских полотен. Вот, что такое прошлое на экранах пыльных мониторов. На подмостках забытых театров, в их оркестровых ямах, шумят и гремят литавры из далеких годов-десятилетий. Симфония не слышна, но дирижер без устали машет руками. Яростно, страстно, силясь нагнать эту хрупкую птицу, когда-то в особом раздражении и торжестве упавшую камнем вниз. Ноты сыпятся камешками, драгоценностями, как в волшебных сказках, на лету обращающиеся в осколки дешевой керамики. Не собрать, не поймать, не скопить снова, не вдохнуть жизнь в выпорхнувшую когда-то сотнями мелодий в венецианскую публику, друзей и знакомцев, любовную кантату. Не вернуть музыку обратно в нотные тетради. Не сыграть заново, перекрашивая последние года, прожитые впустую. В тишине. В смешном гордом молчании. В одиночестве развлекающего зрителей остротами Пьеро. Пьеро умело меняет ежедневно маски, небрежно повязывая шарф маэстро. Кидаясь в жизнь, сдерживая гнев и слезы.

Разбитое стекло. Омут. Чаша. Куда глядяться бывшие любовники. Все ноты, которые они играли, и которые не успели спеть, все, ведь буквально все - посыпались хлопьями фресок, бутонами цветов, которым не суждено было раскрыться на рассветах. Ворохом засохших некрасивых лепестков на дно глубокой старой вазы. Прошлое, о, прошлое – как жерло потухшего вулкана, глубина которого неизмерима. Подняться на такую высоту и заглянуть туда, глубоко-глубоко вниз вместе, взявшись за руки, любовь моя… Стоять, напевая баховские священные мотеты или фальшиво тянуть гениальную арию, в ожидании, что потухший вулкан оживет. Что он даст знать о себе! Но он молчит. Чудовище, прекрасное и притягательное чудовище, этот вулкан. Манит и пугает своими тайнами. Всегда кажется, что прошлое не разгадано тобой еще до конца. Что ты упустил что-то очень-очень важное. Что фреска осыпалась, и главные ее персонажи и ключевые детали остались в «мертвой зоне» твоего бегающего восторженного взгляда, взгляда влюбленного чудака, дурака, романтического безумца! – Оставшееся «самое важное» на периферии зрения, мутировало вдруг, преобразилось. Фреска в памяти собирается подетально, и вот, смотри, читай меня, говорит прошлое-книга, читай, не перелистывая скучные описания, читай, несчастный, все то, что ты пропустил, упустил. Декодируй исчезнувшую в пыли времени потускневшую красоту по ее теням. Стоять у жерла вулкана, взявшись за руки, и, конечно, шагнуть в пропасть. Нет смысла жить уже – прошлое украло у тебя душу. Прошлое – Сатана, играющий в классики демон, забрал твою любовь, твое вдохновение, твой талант. Шагнуть туда вместе, ибо не жить вам вместе уже, и вместе, может быть, хотя бы суждено умереть – так записано в Книгах.

Collapse )

 

Νυκτός

Après nous le déluge! Viva La Liberta!

"Дон Жуан" (Don Giovanni, 1979) Вольфганга Амадея Моцарта / Джозефа Лоузи


LIX. TO THE GRACES [KHARITES]

Hear me, illustrious Graces [Kharites], mighty nam'd, from Jove descended and Eunomia fam'd;
Thalia, and Aglaia fair and bright, and blest Euphrosyne whom joys delight:
Mothers of mirth, all lovely to the view, pleasure abundant pure belongs to you:
Various, forever flourishing and fair, desir'd by mortals, much invok'd in pray'r:
Circling, dark-ey'd, delightful to mankind, come, and your mystics bless with bounteous mind.

«ORPHIC HYMNS», TR. BY TH. TAYLOR

Мечтатель, циник, романтик и негодяй. С Амуром на привязи. Амур - вольный стрелок, послушный воле его, безжалостный, бессердечный, скучающий - стреляющий прицельно в наивные сердца несчастных дам, по мановению волшебной палочки его, невидимого жеста. Поэт, в бесплодных поисках настоящих Граций. Презрительно отбрасывающий любые под них подделки. Грации кидают ажурную сеть теней своих, отражения прелестей, в толпу аристократок, служанок, куртизанок, принцесс, и он, несчастный, принимает тени смертных женщин за тени античных богинь. Его эгоизм и ирония вызывают отвращение, его обреченный, самоотверженный эстетизм не может не вызывать восхищения. Его стремление к удовольствию, вечной радости, эйфорическому бытию, идеальному прекрасному ввергает людей в ад нескончаемой боли, приносит горе и постлюбовную пустоту. Весь в белом, с горделивой осанкой, блестящим остроумием и волей к жизни, он оставляет после себя гостиные, обитый черным бархатом, зеркала, задернутые траурной вуалью, и когда-то красавиц, на лица которых в масках "вечных плакальщиц" смотреть невыносимо. Он никогда не смотрит в прошлое, ему в этом можно только позавидовать, его танец по жизни поверхностен и блестящ, он вымораживает окружающих нечаянной, "беззлобной", и потому такой болезненной, детской совершенно жестокостью - и скользит по севильским улицам, заламывая руку со шляпой за спину, конькобежцем с горькой улыбкой на устах. Он мог бы сказать про себя словами вагнеровской Брунгильды: "Мы, смеясь кончим жизнь и со смехом погибнем! Исчезни мир светлый богов!" Только красота, наслаждение, вспышки кратковременной влюбленности, и красота, опять и опять красота имеет для него значение. Он персонифицирует ее фигурками, масками, запахами и голосами обычных девушек, и коллекционирует эти осколки как части большой мозаики, такие хрупкие и недолговечные детали разрушенного кем-то когда-то витража. Чтобы не впадать в отчаяние, не видеть прошлое в трауром задернутых зеркалах, не умереть раньше времени от того, что его любовь к красоте и наслаждениям оставляет по себе душную память, что прикосновение к прекрасному обращает прекрасное в пепел, что после его прогулок по цветущим садам, лето дрожа от озноба в конвульсиях истлевает в осень - он улыбается. Он смеется, хохочет, издевается, стараясь не думать о горе, которое подарил на золотом подносе в белом конверте очередной красавице поутру. Он весел и беззаботен, сама любезность, фривольная сволочь, наглый и самодостаточный, извращенный Нарцисс, в испорченном собственном отражении силящий разглядеть детали божественного совершенства. Ему никогда не добраться до Граций, они отворачиваются от него. Ему не дано поцеловать ручку ни одной из них, они ускользают от него и мерещатся в каждой новой даме. Потерявшееся дитя, разозлившееся за это на небеса. Ему всякий раз кажется, что вон та красивая девушка отражается в густых иссиня-черных морских волнах или маленьком пруду неземным образом. Образ волнами расслаивается в три картинки-портрета, олицетворяющих красоту. Но грубое его жизнерадостное прикосновение к глади воды нарушает гармонию, и уже снова понятно, что был только мираж, насмешка Граций, просто слова, также безнадежно пытающиеся отразить распадающуюся в странный набор буковок истину: "блаженство", "радость восторга", "чистое удовольствие", "вечно цветущее", "восхитительная", "благословенная тайна". Он иронично улыбается, шлепает спящую красотку по оголенному бедру, и, зевая, поднимается с кровати, спускаясь с эфемерных высот умозрительной небесной благодати, полный честного плотского желания найти, овладеть и обесчестить.

  
Collapse )
воздушный шарик

sommarlek, 3:17. до востребования

"Дикие дни" (A Fei zheng chuan, 1990) Кар Вай Вонг

Колющий черный. Нежный зеленый. Стреляющий солнечными бликами и лампочками в отелях желтый, стекающий психоделическими подтеками в затуманенных городских картинках, вспышками нереально ярких воспоминаний стрекочущих по векам какой-нибудь плачущей девушки. Девушка закрывает глаза, и все проваливается в теплую темноту, мягкую уютную бесформенную массу. Кажется, что Кар Вая уже во второй картине, когда он вдруг спотыкается о него в сюжете, начинает занимать окончательно прославившее его в «нулевых» любовное настроение. Но это даже не совсем так. Он и не певец unrequited love. Скорее певец маленьких встреч, а, вернее сказать, случайных коротких знакомств, так больно, как понимают его герои потом, отголосками стукающихся в сердце. Оставляя на нем едва заметные ранки, черточки, трещинки, которые во всей последующей жизни герои будут стараться избегать трогать, но которые неизбежно будут напоминать о себе. Здесь еще не нагнетается грусть поздних его картин, когда светлая хрупкая печаль мимолетного знакомства не может обойтись без эпитета «щемящая». Но фреска уже пишется из сотен сцен, в которых вроде бы не существует времени, несмотря на мелькающие постоянно в кадре циферблаты часов. Секундная стрелка бьется о невидимую преграду останавливаясь. И герои, к примеру, больше говорят для собственной памяти, медленно проговаривая слова, словно записывая их на матрицу, а персонажи, с которыми они говорят, существуют тенями всего только, силуэтами, размытыми фигурами, малознакомыми, но приносящими в будущем героям музыкой ноющей памяти – сладкую боль. Лица, голос, запах духов, как он щелкает зажигалкой, а она опускает глаза, сливаются в один большой ком, сгусток всех потрескавшихся и разбитых воспоминаний, слипающихся в темное теплое пятно, подтекающее по краям лимонными желтым и зеленым.

Collapse )

jazz singer

осенью, Liebestod [эстетический промискуитет]

Осень это время слушать джаз. Курить и слушать джаз. Пить кофе. И слушать джаз. Гулять. И слушать джаз. И спать. И ничего не делать. Лучший саундтрек к ней «Осень на Вашингтон-сквер» Дэйва Брубека с собрания его джазовых впечатлений о Нью-Йорке. Или та, Фрэнка Синатры, пластинка, с влюбленными парочками у старенького фонаря на обложке. Слушаешь, и точно качаешься в кресле где-нибудь в домике на морском берегу добродушным стариком. А бешенная «My Favorite Things» Колтрейна? Визжит и накручивается сама на себя в ослепительной феерии пьеса, и накатывают на тебя сентябрьские волны напряженной тишины – таинственно мерцающего оцепенения. От джаза – в наркотической прострации, влюбленный в лужи, счастливый молчаливый идиот. Как здорово, думаешь в такие минуты, когда к тому же кто-то устраивает фейерверк, как здорово, что белые огни, простреливающие черноту с востока на запад короткими прочерками, превращают небо ненадолго в ночное озеро, подернутое рябью, осколочными отражениями Луны, разбитой кем-то из твоего детства вдребезги. И слышится плеск воды. Вот-вот из-за крыш покажется челн, запряженный лебедем, и строго посмотрит на тебя гигантский Лоэнгрин. Или желтый резиновый утенок.

Осень – особая религия, требующая специфических обрядов. Психоделическое, поэтическое язычество. Культ на три месяца. Секта для одного адепта. Осенью, к примеру, приятно потосковать от нечего делать. Удовольствия ради. Позлить себя. Выходить на улицу в холодную ночь в легкой курточке. Чтобы немного замерзнуть, и дрожать, гуляя в тишине – так лучше. Так – хорошо. Курить крепкие сигареты, не такие, какие обычно куришь: чтобы запершило в горле. Глотать горячий дым. И выдыхать его в упругий нежный воздух белыми ленточками, красиво закручивая их в девичью косу. Вспоминать прошлые осени. Когда в первый раз отправился в школу. Гулял с девчонкой. Впервые поцеловал. Кого? И где она? – неизвестно. Никто не знает. Никто не вспомнит. Никому до нее и дела нет. Но ведь ты ее знал….Одна пригласила тебя потанцевать, но тебе не очень-то и хотелось. С другой тебя знакомили, ты на нее даже не взглянул. Вот та, у нее сейчас дочка, просила как-то проводить до остановки, смущенно подшучивая, ты отказался. Получив однажды валентинку, не удосужился узнать, от кого она. С которой-то смотрел «Звездные войны», и с ней вы попали под дождь, обсуждая похороны Амидалы. И не она ли пьяной в хлам делилась прогнозами по концу света [«это случится через несколько лет, Сережка, точно тебе говорю»]? Еще одна, ха-ха, вызвонила тебя, и вы тупо сидели в кафе, в поисках общих тем для разговора раздражая друг друга. Давным-давно ты вообще знал волшебницу, забавно шепчущую что-то себе под нос «колдуя» - и тоже «в молоко». Но, может, не случившаяся любовь с ними со всеми – твоя судьба? Ну, да, конечно…Чёрт, хватит, стоп! С обрядом обязательных воспоминаний-сожалений-об-утраченном покончено. Переходим к следующему алтарю.

Collapse )
человек с зонтиком

Лето любви из глубины камеры обскуры

«Посредник»/ «Go-Between, The» (1970) Джозефа Лоузи

Прошлое – старая незаконченная шахматная партия, которую уже нельзя не доиграть, не переиграть. Можно найти с десяток удачных ходов, включая вовремя сделанную рокировку и неравномерный обмен фигурами – но у Белой Королевы все равно нет шанса. Она обречена с 15 хода. Неверного. В котором сама же виновата. У белых больше на одну пешку – а… черные выигрывают. Вспоминая поступки, объясняя их глупостью, наивностью, ребячеством, не[до]пониманием, ничего не изменишь. Феномен не случившейся любви как 64-клеточная доска, вечно стоящая перед глазами. Знаешь и то, что все уже кончено, и какой сделать правильный ход. Лето любви/ лето потери детства – фотографическая карточка проигранной тобой партии. Лучше так к ней и относиться: в красивую рамку, на стену – пусть примелькается. Для героя фильма Джозефа Лоузи по сценарию Гарольда Пинтера все немного сложнее. И больнее. Потому что шахматная партия не его, а красивой аристократки Мэриан (Джули Кристи) и фермера Теда Бёрджесса (Алан Бейтс).

Это кино смотришь с закинутым куда-то далеко-далеко в глубину себя сердцем. Озноб как больного бьет тебя попеременно через каждую вторую сцену и музыкальный фрагмент. То странное чувство, что заставило меня мучаться, приноравливаясь к фильму, как к жеребцу, чтобы он не сбросил еще в самом начале… Как будто смотришь кино-лето из глубины себя, из глубины, куда «я» себя спрятало, de profundis… Из настоящего, мрачным одиноким мужчиной (Майкл Редгрейв), нервно глотающим свое горе, детскую влюбленность и прошлое со всеми его запахами, мелодиями, цветовой гаммой, архитектурой собора, интерьером английского дома в Норфолке. Вспоминающим свободу детства, которую он, ребенком Лео (Доминик Гуард), интуитивно ценя чувство выше невинности, променял на знание, что такое любовная страсть. Внутри камеры обскуры сидит этот маленький мальчик, и в маленькую же дырочку падает светотень воспоминаний. И минорная тональность красивейшего музыкального сопровождения Мишеля Леграна – она от того, что хочется снова туда упасть, но не получится. Колдовство [«Delenda est Bella Donna»] не имеет обратной силы. Лео сам себя, может быть, заколдовал запретом любить еще кого-либо, кроме Мэриан, чувством вины. Из глубины он смотрит кино, и отсюда дискомфорт, чувство разлада картинки с музыкой, а «деланных» чувств персонажей прошлого Лео [фильма «Посредник»] с искренним сочувствием к самому себе за собственное прошлое, которое начинает странным образом коммутировать с летней усадьбой, где проводит каникулы выдуманный паренек.

Collapse )

синемаскоп солнечного бешенства

Солнце бьется головой о края домов больно, набивая синяки себе, кровоподтеки – закатами, солнце тошнит, оно кружит по миру беспорядочно, забегая нечаянно в темные улочки, теряясь за новостройками, сморщилось за зиму, превратившись в белый кружок проектора, который вбивает в мой город свое кино. Солнечный алебастровый шарик висит криво и низко недовыкрученной из патрона лампочкой. Небеса вроде разбитых стекол в подъезде напротив – такие же грязные. Солнце мутит как последнего пьяницу, заблевывает светом все вокруг. Белой точкой в окошке киномеханика вспыхивает и затухает теням на пленке послушное, заливая пустоши светом потусторонних короткометражек. Солнечный синемаскоп: сжатая по горизонтали широкоэкранная картинка моего города вереницей лестничных пролетов разворачивается перед тобой.

В звенящей тишине дневных улиц оно из мастерской своей-маяка вслушивается в атональный ксилофонный перестук с перебоями -

... это ты плачешь. Мелодично, чуть слышно, слезы в подушку пряча. Но солнце, о чем-то догадываясь, и то в ярости. Взбешено оно, носится по миру, стараясь выскользнуть мячиком из тупиковых улочек, с ума сходя, ничего не видя, ничего не помня, тебя ища, крича или говоря вполголоса, шепота его напряжение раскидывает платиновую сеть замерзших рек, замыкая их, к чертям коротя. Взбешено солнце, расстаравшись для меня сегодня: тебе больно – и режет светило теплое тело свое о металлические края корявых крыш. Воет среди бела дня, в собачий полдень поднимаясь как можно выше и кидаясь к ночи ближе за горизонт, падая и разбиваясь насмерть. Солнце голубых кровей, вены вскрывая аристократом в отчаянии, катится в неизвестное по городам и весям, головой своей непокрытой вскидывая-вглядываясь во все четыре стороны. Там, здесь перегаром дыша на проспекты, смертельно белое, затерялось между двух точек где-то на картах, навигационных, по Меркатору...

И только там, на улиц знакомых пересечении остановилось, пригвоздив тебя жаром невыносимым/сказочным больную к кровати, растворив на цвета и оттенки радуги – ко мне мысленно перенеся –  акведуком, улыбкой в горах серпантиновой, музыкой ска.

Collapse )

Сделайте мне красиво

Чем больше красоты, тем меньше хочется писать. Она становится только твоей, интровертная девочка, замыкающая все твои электроды друг на друга. Превращение глаз в стереокинокамеры. Из жизни кино вливается по ним [drive-in] inside you. Не хочется уже стрелять потоком кадров обратно: на бумагу/на экран, все равно. По лестнице, по винтовой, уходи вниз. Шаги будут сначала пронзительно и истерично отдаваться эхом, тебе захочется вернуться, выбежать наверх: любите, мол, меня! Все ложь. Down Down Down... - Единственный голос, шепот снизу, который хочется слушать. Он увлекает в безумие тишины дрянной киношки. В зал, где открыт кинопоказ especially for you. «Отключите, пожалуйста, ваши сотовые телефоны. Заморозьте воспоминания о первой/последней любви. Откиньтесь в кресле. Устраивайтесь поудобней. Мы рады вам представить…Welcome!».

[Зеленоватый дождь. Пересыпающийся между ноток черно-белых клавиш. Графика неторопливо, а то и ввергаясь в неудержимый свинг, лихо отплясывая фортепьянными каблучками, расплывается в пастельные тона. В акварель.Шопен, Лист, Эванс, Монк… Всех четверых можно легко перекидать – в воображении – по ту или иную сторону стены. Шопена и Эванса в нюансы, в Пруста, в зеленое, в майский дождь, в осеннюю старую комнату с пыльным фоно и тоскующей любовной парой (медленное расставание, легкий флирт любви со своим финалом, «уже не то, совсем не то!…»). Над пропастью во ржи…]

The movie will begin in five moments. Я думаю, тот, кто при жизни начинает видеть это кино-для-себя, становится святым. Все остальные в такие минуты просто умирают.

Collapse )

Доброе утро, Вьетнам! [короткий метр, 8 mm/35mm, ч/б, цвет]

Она не приглашает в свой мир и не отталкивает, эта красивая, вдруг исчезнувшая из бара на мгновение, она засывает в себя, погружает туда: в темноту потерянности. Хватаясь в последний миг за свет, за реальность бара, за реальность сигареты, за друзей, ища в их болтовне защиты, испуганно касаясь взглядом, то и дело, окружающих. Она щелкает зажигалкой, и, обжигая палец, держит его на огоньке доли секунды, потом одергивая руку в каком-то отрешенном состоянии полусна. Она говорит… Да, ее спросили, и что-то в ней, еще не совсем уснувшее, способно отвечать, как компьютерная программа по заученным алгоритмам. Связное, сухое, понятное. Окружающие теряют к ней интерес на всю ту же гребанную минуту, потому что они боятся спрыгнуть со своих поездов и попасть под рельсы интровертного покачивания головой – самоуглубленной попытки укусить реальность за живое: достать суку. И в эти минуты, часы, дни, недели она словно падает с вышки в воду и неторопливо проплывает сквозь толщу времени. Медленно-медленно закрывает и открывает глаза. Руки блуждают по столу и безвольно падают вдоль тела, больно, наверное, ударяясь, обо что-то. Она пытается встряхнуться, волосы вспыхивают остаточным мерцающим огнем в воздухе бара и падают, паутинка за паутинкой на голые плечи. В эти минуты говорит не она, говорит что-то за ней, в ней, из-под нее. Говорит силуэтом, движениями, голосом, нелепой мимикой, неправильным носом, детской попыткой спрятаться прямо сейчас за стойкой бара, может, под столом, выбежать на улицу и скрыться в толпе forever, потеряться, но только закрыться ото всей этой заброшенности, променять ее на бегство: перманентную попытку вдохнуть дым и выдохнуть чистый воздух. Кажется, что на картинку из бара наложили кадр из другого фильма. Она выбивается из окружающего мирка. Она рвет пленку. Весь бар коллапсирует в одну только покачивающуюся сигарету на зубах, белую, смятую. Черно-белое изображение на цветном.
Collapse )