Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

воздушный шарик

в рассвет

Ржавое лето. Простреленные небеса. Ошмётки звезд. Весна в кафе сидит в уголке, напивается, смурная и скучная, не танцует, поглядывая на танцующих – кажется, как до них далеко! Весна смущена весельем, но танцевать этой ночью она не пойдет все равно.

-  Я бы хотел… , - послышался неожиданно для меня самого мой собственный голос, тут же раздробленный об отштукатуренные искусственным светом куски темноты. Она подалась вперед, глаза блеснули жемчужными булавками, и нельзя было сказать, светится в них любопытство или насмешка. – Я бы хотел, чтобы вы стали моей музой.

Тоненькая фигурка ее была еле видна. Призрачной беленькой тенью на негативе фотографии. Двумя-тремя росчерками искаженный девичий контур, и тепло, ускользая из дешевенького кафе, отпрыгивая от листьев и поникшей травы, отталкиваясь от снующих туда-сюда пьяных посетителей, стекалось в нарисованный мелом лампочек (дверь в душную ночь хозяева кафе оставляли открытой) женский портрет. Контуры покачнулись, пахнуло жаром, она сбежала по лестнице, обернувшись на свету и кокетливо улыбнувшись:

- Невозможно это, - сказала девочка, быстро, но все же растягивая короткие слова в акведук и точно перескакивая с буквы на буковку. Ее связка реплик камнем потонула в шуме развлекающейся молодежи, и я не услышал эхо прыжков незнакомки по звукам, скорее ощутил – переборов желание выставить перед собой ладонь пальцами веером. Чтобы тактильно, радиоантенной принимать ее телеграфные: - Невозможно. Во всяком случае. Пока. -

Она опустила глаза, жемчужные булавки выпали под ноги ей. Подумала. И еще быстрее проговорила, не дав секундам молчания продлиться дольше положенного, грохнувшись между нами частоколом, переломать который понадобилось бы время:

- Потому что…, - не зная, куда деть себя от смущения, я поднял голову и, честное слово, вот как ее перед собой, увидел, как с Полярной соседняя звездочка сорвалась с места и, дребезжа крылышками, перелетела на восточный склон Млечного пути, бабочкой опустившись и замерев, словно ничего не случилось и она от начала начал висела на ночном дереве там и нигде иначе. Оторопев, я даже не заметил, как девушка, подыскивая нужные слова залить неловкую тишину тонкой серебристой ленточкой необидных объяснений, замолчала – туча звезд вспорхнула с неба испуганными мотыльками, и, точно потревоженный голодный рой майских жуков, со страшным гулом заметалась над своими сестрами, пока, наконец, не успокоившись, не опустилась на не свои, не родные ветки. И тут она выпалила, уже не думая, как и куда упадут буковки в рассыпающемся на лету предложении, лишь бы закончить фразу (улыбнувшись я все же выставил перед собой пальцы веером и, кажется, поймал каждую, сжав хрупкий, едва теплящийся ее ответ горсточкой звуков в ладони):

- Потому что я – твоя Смерть.

Collapse )
мефисто

дитя и любовью подсвеченные привидения

Копошусь в половинках мозга, выдирая облепленную личинками гадость. Белую шампиньоновую мякоть. Раковую опухоль, мясистый гриб, раздавленный [когда-то колючий] кактус, пустивший мескалиновые корни в мою душу, спутанными нитями в каждый нерв. Чтобы любил не только скромных невинных и умных девочек, но и самых рассученных стерв. Это любовь. Вот эта вот заплесневелая шишка, заляпанная сладенькими грёзами паутина – это любовь! Липкая мерзость. Скопище заводных хихикающих куколок. Распухшая кривыми/косыми/чужими клетками человеческая труха, выжимающая в слезы любую кость. Ангелы горизонта, на закате за солнцем прячась [как через амбразуру] ведут огонь: стреляют по нам из пулемета ядовитыми бабочками. Заряжая болезненной психоделией киноленты. Из киноаппарата по киноэкранам душ – роем иллюзий. Одним почему-то взаимное чувство. А этот, мол, не заслужил, пусть, сука, мучается. Скучнее прочего, что к боли одиночества привыкаешь. И мониторишь отрепетированным взглядом растиражированные утро, вечер, влюбленных парочек и как они «на закате сидят, обнявшись». Без зависти. Без неприязни. Без обид. Они для тебя всего лишь призраки. Повсюду одни только призраки. Были и будут всегда, кроме тебя, на планете Земля любовью подсвеченные привидения. Реверберации утраченной красоты. Есть ты и призраки: они – не ты. Они - картины божественного прошлого на куполе храма. Мультипликационные герои с нарисованным счастьем. Силуэты античности. Время часто тошнит елейными сентиментальными образами: моргни – или кликни мышкой – они исчезнут.

Потерявшие намеченные цели и те, что успели-таки сделать черное дело, бабочки сучат злобно крылышками, барахтаясь по синусоиде в полуметре над плоскостью, словно дразнят: «догони, поймай, убей и приколи меня в свой личный ‘Атлас любовей единственных и навеки’». [Как странно сопротивляется язык употреблению слова «любовь» во множественном числе… Язык - идеалист. Он верен платоникам.] Иногда отстрелянных бабочек можно принять за редкий вид чешуекрылых, но график финального полета ангельских уникален: взмывают ввысь, по направлению к апексу, и вниз, в грязь раскуроченных гробниц и кладбищ, в могилы, разрытые свиньями в поисках двуногих трюфелей. Свиньи пожирают свежих мертвецов, избегая останков. Предпочитают легкий завтрак: едят детей. Молочный поросенок, довольно похрюкивая, кушает мертвую девочку с головы – посасывая ушки еще недавно «ах-ты-ж-нашей-красавицы-ути-пути-голубоглазки». Бог свисает с дождевой тучки в ясный погожий день, наклонившись ко мне, виновато трогает за плечи: «Ты уж меня извини, брат». И я бы с радостью, братец. Я бы, может, улыбнулся тебе даже. Но веселый чертик в колодцах обеих полушарий мозга на месте саднящей раны после выдернутой, наконец, грибницы, разместил саунд-систему последних потерянных поколений, сводя записанные в памяти диалоги, речи любимых, любимые треки в случайном порядке. Включил драм-машину. И бьет теперь единым ритмом в черепушку – бешеным пульсом в висках оглушительно стуча, заставляя вслух произноситься: «А идите-ка вы все на хуй».
Collapse )
Νυκτός

уловки камелии Цинтии во время охоты

«…Cynthia is from her silken curtains peeping
So scantly, that it seems her bridal night,
And she her half-discover’d revels keeping…»

John Keats, «Sonnet I. To my Brother George»

Прозрачной стеллой, женским изваянием вырастает в комнате вырубленный из мраморных гор на морском берегу сновидений лунный свет. Скульптурной композицией, уходящей плитами в бесконечное. Белой лунной гранитной крошкой выщерблены стены. Новорожденный месяц истолчен в ведьминой ступе до драгоценных косточек, в бриллиантовую пыль, и ею так роскошно посыпан потолок, что сыпется оттуда…. Лунные косточки скрипят под ногами, хрустят свежевыпавшим снегом, и наступить на них нельзя, не причинив им боли. Белым-бело. В открытое окно как кипятком из чайника или горячим кофе в чашки из белого стекла вливается густой и ароматный призрак ночи. И сердце жжет, и сил терпеть бессмысленную красоту у тебя нет. Отныне буду создавать, клянешься ты в беспамятстве, скульптуру на ночь во имя ее и во славу – «Влюбленную камелию». Но ты еще не будешь пойман ею: тебя разбудят до рассвета соловьи, и это будут не трели их на самом деле, а глупенький невинный щебет звезд-дебютанток в гримерных после первой премьеры. 

"Клетки-темные комнаты" спросонья - вагоны без крыш, где черное небо зимнее навеки, и снег пухом валит который уже час, и кажется, что это звезды пускаются в пляс, сходят с ума, «золотыми ножками» в красных башмачках вычерчивая менуэты и пошлые вальсы – позабыв про благодатную скромность свою и молодость и тишь былых времен, описанную Гейне. Как камера панорамирует сверху бальную залу в кинофильмах, так руки закинув за голову лежишь, любуясь пируэтами царственных пар на небе. Там целый город не спит, устраивая майскими ночами фестивали, праздники, фейерверки. Стреляют из пушек в театрализованных представлениях и ранят печальные глаза твои, полосуя крохотными па радужную оболочку, исподтишка – о, как она хочет понравиться! Смотри, смотри! – кометы пересекают небо касательными к сфере, стеклышками калейдоскопа в движении к новым картинкам – благодарная публика воздает должное лучшим танцовщицам букетами цветов, кидая их восторженно на сцену. Но те, не долетев, конечно – уж больно далеко – охапками растрепанными слетаются к твоей скульптуре лунной камелии, сгибая в благоговении шеи и спины так, что ломаются стебли. 

Collapse )

Дендизм осатаневшей от скуки суки

«Мадемуазель»/«Mademoiselle» (1966) Тони Ричардсона    
«Тогда ошеломленной Агате предстало неожиданное зрелище: сумасшедшая,
которая, вся корчась, становится перед зеркалом, гримасничает, дергает себя
за волосы, скашивает глаза, высовывает язык. Ибо не в силах вынести
остановку, противную ее внутреннему напряжению, Элизабет давала выход своему
безумию в дикой пантомиме, пыталась избытком нелепости сделать жизнь
невозможной, сдвинуть отведенные ей пределы, достичь мгновения, когда драма
исторгнет ее, не стерпит ее присутствия.»
Жан Кокто, «Les Enfants Terribles»

…Псиной верной ползает на лесной поляне ночью, пресмыкаясь перед хозяином….Та, что пару дней назад прижигала сигаретой распустившиеся яблони цветы, кружит в сумерках у воды, выгибая грудь, приподнимая подбородок, воет….Поэзия жестокости. Красота садизма. Героиня, рафинированная эстетка и интеллектуалка (Жанна Моро), новенькая учительница, буквально выставлена в витрине брутального – грязного и вонючего – французского села. По деревенским дорогам хлюпает, наступая в ручейки и лужицы черными лакированными туфельками. Чистит их черными же тонкими ажурными перчатками – чтобы не запачкаться. С хорошим вкусом и приятными манерами, способная нравиться многим, она, тем не менее, предпочитает маску непроницаемую, отпугивающую мужчин агрессивной фригидностью, если таковая возможна в принципе. Пряча за тщательностью и аккуратностью элегантных нарядов, восхищающих неискушенную публику – в подавляющем большинстве своем деревенских баб и мужиков, не разбирающихся в нюансах прекрасного – звериное нутро. Животную, жадную до сексуальных перверсий, чувственную до беспредела первобытную натуру. Фильм это игра на контрастах, на столкновении трех «Я» Мадемуазель (позвольте мне писать ее с заглавной буквы): «Я» рафинированной сельской учительницы; «Я» садистки, убийцы, монстра, извращенное «Я» мутирующей во что-то гнилое, упадочное, «Я» женской темной половины, «Я» femme fatale; и, тесно связанное со вторым, «Я» мазохистки, сверхслабой женщины, готовой растянуться пластом перед самцом по первому же его свистку. Элегантная кинематографическая мразь. Созданная гомосексуалистом и бунтарем Жаном Жене и любимой феминистками смакующей эротизм Маргерит Дюрас. Сфотографированная режиссером в пейзажах французской глубинки с некоторой даже симпатией. Так, что временами экран звенит в поэтическом напряжении от изысканного лиризма любовных сцен.

Collapse )

Девочку ломает бес, взметая облако золотой пыли

«Abwege» / «Ложный путь» (1928) Георга Вильгельма Пабста

Уставшая, обиженная, оскорбленная, сбежавшая из дому, скучающая в одиночестве в берлинском кабаре времен Веймарского декаданса с его вульгарными танцами, пьяными нимфоманками и бюргерами, лапающими респектабельных фрау одними лишь сальными похотливыми глазенками, она, обладательница истинно арийского лица, Ирэн Бек (Brigitte Helm), роняет голову на столик в задумчивости. Но вот по красиво уложенной ее прическе скользит чей-то взгляд. Тяжелый, давящий, заставляющий коньячное тепло приятными головокружительными волнами обволакивать тело. Сбившееся дыхание. Выдох. Выдох. Выдох….Подняла голову, встретившись глазами с потасканной женщиной, вдовой банкира, не выдержавшего безудержного блядства своей жены и застрелившегося. Улыбается ломано, говорит что-то Ирэн предлагая, уголки рта неприятно подергиваются. Обходит столик полукругом – словно циркулем очерчивая границу – не спуская глаз с Ирэн. Та кроликом завороженно поворачивается следом за ней, не разрывая туго натянутого невидимого каната, внезапно сцепившего их взгляды. Ирэн следит за улыбающейся сладострастницей, и что-то приподнимает налитое расплавленным золотом ее тело в облегающем платье, она медленно-медленно [Пабсту некуда спешить, он ловит зрителя в ту же ловушку, что и нимфоманка свою жертву, и теперь камера спокойно выжидает, как удав, готовясь стремглав рвануть и сглотнуть следующую за бесстыдством сцену], в 10-15-20 секунд, спускается, пару раз приостановившись, за женщиной в полуподвал за ширмой. Откуда выскочит затем в угаре накокаиненной шлюхой, с разболтанными ногами и руками, прыгнув в толпу вальсирующих и прижав взведенное курком револьвера и напряженное до предела, но все-таки гибкое тело к незнакомому хлыщу.

Collapse )

37 минут киношампанского

«Менильмонтан»/ «Ménilmontant» (1924-25) Дмитрия Кирсанова

 …Главный водосток, представлявший собою… заключенный  в  трубу  ручей Менильмонтан, если подниматься вверх по течению, приведет к тупику, то  есть к самому своему истоку  -  роднику  у  подошвы  холма  Менильмонтан.  Он  не сообщается непосредственно с боковым каналом, который вбирает  сточные  воды Парижа, начиная с квартала Попенкур, и впадает  в  Сену  через  трубы  Амло, несколько выше  старого острова  Лувье.  Этот  боковой  канал,  дополняющий канал-коллектор, отделен от него, как раз под улицей Менильмонтан,  каменным валом, служащим  водоразделом  верховья и  низовья.  Если  бы  Жан  Вальжан направился вверх по галерее,  то  после  бесконечных усилий,  изнемогая  от усталости, полумертвый, он в конце концов наткнулся бы во  мраке на  глухую стену. И это был бы конец.
Виктор Гюго, «Отверженные»

- Они спрашивали, не наберется ли у вас мелочи им на проезд. Они далеко живут.
- Далеко? - переспросил я, глядя на нее отсутствующим взглядом. -Как далеко? (Не забыть бы: колесики; ноги; голова скатывалась со стола... рассказ начать с середины предложения.)
- В Менильмонтане, - ответила Адриенна.
- Подай-ка мне карандаш и бумагу - вон оттуда, со стола, - попросил я.
- Менильмонтан... Менильмонтан... - повторял я машинально, набрасывая ключевые слова: "резиновые колесики", "деревянные галоши", "пробковые протезы" и тому подобное.
- Что ты делаешь? -- зашипела Адриенна, резко дергая меня за руку. -- Что на тебя нашло?
- Il est fou, -- воскликнула она, приподнявшись и в отчаянии всплескивая руками.
- Оu est l' autre? -- растерянно спросила она, озираясь по сторонам в поисках Карла. --Моп Dieu, -- послышался ее голос откуда-то издали, - il dort. - Затем, после ничего доброго не предвещавшей паузы: - Ну, это уж ни в какие ворота не лезет. Пошли отсюда, девочки! Один нахлестался и отключился, другой мелет чушь какую-то. Зря время теряем. Вот каковы эти иностранцы -- вечно у них на уме что-то другое. Они не хотят заниматься любовью, им надо только, чтобы их хорошенько пощекотали...

Генри Миллер, «Тихие дни в Клиши»

Collapse )

человек с зонтиком

Лето любви из глубины камеры обскуры

«Посредник»/ «Go-Between, The» (1970) Джозефа Лоузи

Прошлое – старая незаконченная шахматная партия, которую уже нельзя не доиграть, не переиграть. Можно найти с десяток удачных ходов, включая вовремя сделанную рокировку и неравномерный обмен фигурами – но у Белой Королевы все равно нет шанса. Она обречена с 15 хода. Неверного. В котором сама же виновата. У белых больше на одну пешку – а… черные выигрывают. Вспоминая поступки, объясняя их глупостью, наивностью, ребячеством, не[до]пониманием, ничего не изменишь. Феномен не случившейся любви как 64-клеточная доска, вечно стоящая перед глазами. Знаешь и то, что все уже кончено, и какой сделать правильный ход. Лето любви/ лето потери детства – фотографическая карточка проигранной тобой партии. Лучше так к ней и относиться: в красивую рамку, на стену – пусть примелькается. Для героя фильма Джозефа Лоузи по сценарию Гарольда Пинтера все немного сложнее. И больнее. Потому что шахматная партия не его, а красивой аристократки Мэриан (Джули Кристи) и фермера Теда Бёрджесса (Алан Бейтс).

Это кино смотришь с закинутым куда-то далеко-далеко в глубину себя сердцем. Озноб как больного бьет тебя попеременно через каждую вторую сцену и музыкальный фрагмент. То странное чувство, что заставило меня мучаться, приноравливаясь к фильму, как к жеребцу, чтобы он не сбросил еще в самом начале… Как будто смотришь кино-лето из глубины себя, из глубины, куда «я» себя спрятало, de profundis… Из настоящего, мрачным одиноким мужчиной (Майкл Редгрейв), нервно глотающим свое горе, детскую влюбленность и прошлое со всеми его запахами, мелодиями, цветовой гаммой, архитектурой собора, интерьером английского дома в Норфолке. Вспоминающим свободу детства, которую он, ребенком Лео (Доминик Гуард), интуитивно ценя чувство выше невинности, променял на знание, что такое любовная страсть. Внутри камеры обскуры сидит этот маленький мальчик, и в маленькую же дырочку падает светотень воспоминаний. И минорная тональность красивейшего музыкального сопровождения Мишеля Леграна – она от того, что хочется снова туда упасть, но не получится. Колдовство [«Delenda est Bella Donna»] не имеет обратной силы. Лео сам себя, может быть, заколдовал запретом любить еще кого-либо, кроме Мэриан, чувством вины. Из глубины он смотрит кино, и отсюда дискомфорт, чувство разлада картинки с музыкой, а «деланных» чувств персонажей прошлого Лео [фильма «Посредник»] с искренним сочувствием к самому себе за собственное прошлое, которое начинает странным образом коммутировать с летней усадьбой, где проводит каникулы выдуманный паренек.

Collapse )