Category: 18+

Category was added automatically. Read all entries about "18+".

Туман и звезды ностальгической влюбленности

«Туманные звезды Большой Медведицы»/ «Vaghe Stelle DellOrsa» (1965) Лукино Висконти

Прошлое, которое затягивает, притягивает, не отпускает. Приторное детское счастье, при приближении отдающее вонью. Ностальгия, декаданс, античная драма. Камерная история, пафосное самоубийство, безвольные, почти древнегреческие персонажи. Графичные, нарочито эстетизированные кадры. Тени и полутени. Романтический ветер, развевающий шикарные волосы Кардинале в ночном саду «как в том стихотворении». Памятная плита, символичная с самого начала. Амур и Психея. Инцест и безумие. Дети, влюбленность, любовь и смерть. «Амаркорд». Невозможно вычленить одно единственное зерно истины из всей притчи. Чем более камерное произведение, тем свободнее его можно трактовать. Изумительно инкрустированная шкатулочка. Со множеством тайничков и замочных скважин. В котором извилистые коридоры, мысли и поступки героев не находят своего выхода. Странным образом сплетенный в прошлом клубок никогда уже не будет распутан. Разруби его, и окажется, что внутри клубка ниточки за долгое время слежались, сгнили и распались. Превратившись в бесформенный комок, только с виду еще обманывающий простотой своего ниточного лабиринта. Минотавр которого давно мертв. А Ариадне с Тесеем, нечаянно расставшимся давным-давно у поворота, никакими криками больше не вернуть друг друга. И не выкарабкаться наружу. Даже поодиночке. Collapse )

город девочки

Город девочки. Стоящей одиноко в его центре. От холода родную бьет озноб. Платье моментально леденеет. Распущенные волосы ее проглатываются голодным небом. Снег, улицы, машины, фонари рассыпаны гирляндой в круг любимой. Я – на периферии. Захожусь в истошном лае. Бездомным псом. Психованным. С зубов, блестящих в свете звезд, капля за каплей падает слюна. Шерсть клочьями свисает. От ужаса перед потерей чувства оживают все мертвецы. Все призрачные грезы. Их легион! Магнитом манит прошлое. В любовь, в ее истоки, сегодня уже дохлые. По трупам…

Город стремительной воронкой засасывает в Нее. Он самопожирается любовью. Дома соскальзывают с моих глаз в ничто. В последних собачьих попытках вскарабкаться по «Лунному хайвею» и оглянуться в Ее поисках – сдираю лапы в кровь. Два выстрела в упор. Предсмертный кашель пса бьет в уши. Стенания и стоны. Сирены, хохот пьяных и шум авто. Пули прошили сердце. Швейной машинкой «Зингер», легким галопом-стрекотом. Строчка за строчкой. Голосом… Нежным знакомым голосом. Голосом прежде любящей. - Она ставит клеймо на сердце. Осторожно. Ей тоже больно. Необходим нашатырь. Красивые глаза несут печаль. Для тяжелобольных. Для безнадежных. В последний раз увидеть красоту, услышать смех, почувствовать во вдруг немеющем от холода и страха теле живительную боль. Предсмертную. И после сдохнуть.

Сегодня убита любовь. А ее некому даже отпеть. В городе нет поэтов. Они строем ушли на закате. Тайными подземными ходами, грязными и затхлыми. В глубь озера. Под водяные толщи. Чтобы выжить - бросили нас умирать. Ослепительно-белое утро! Болезнено-белый свет! Сигнализация дико захлебывается в криках: «Да или нет, да или нет, да или нет?» … И девочки тихий ответ. Молнией по проводам вырастает мертвым цветком голоса в телефоне: «Нет»…. Город собирает свои камни. Время наносить удар. Бить, убивать, кромсать, жестоко резать…. Но для таких маневров - я слишком слаб. Поскользнувшись просто падаю на землю. И измученной марионеткой засыпаю…. Этот текст тебе - мой дар.

любовь-end

Волшебное, безумное, смешное. Что обволакивает вдруг, всего и сразу. И кажется, что навсегда. Ты замолкаешь… И вслушиваешься. И вникаешь. В тот голос старика, который - «бла-бла-бла» - рассказывает энную историю. Мы падали с тобою в эту пропасть. Раскинув в эйфории наши руки. И головы от счастья запрокинув. Под шепот шин и шорох занавесок два человечка телефонами в руках сплетали кружево. Редкое, нежное, тонкое. Странного чувства. Слишком свежий ноябрь. Слишком настежь открыты окна! Пустота. И сквозняк в безнадежно мало доверчивом сердце… Хрупкость чья не измерима. Разве только слепотой и верой в поэтичность мира муз.

 

моя муза вчера умерла

Моя муза вчера умерла. Теперь она как старое кино хранится где-то далеко в подвалах. Спящей царевной. Мертвой принцессой. Бабочкой редкой в чьей-то коллекции. Фотографической карточкой, намертво впаянной в воображение. В память. Пыльцой феи-крестной, рассыпанной нечаянно дрожащими руками по хранилищу. Верните мне волшебную палочку, фея! Мне больно, мне хочется плакать! Взмахнув, я вернул бы себя и девочку свою обратно в начало. Подарив обоим наши чувства… Мои руки перелистывают старый фолиант. Разрывая страницы прошлого. Разрезая его края. В тупом самозабвении бумагой яростно вскрывая свои вены. «Она звалась Татьяной»… Так бесишься, оказывается, когда вдруг отбирают сказку.

Почти-финал почти-любви


В последние дни от безысходности слушал джаз. Особенно, сборник песен Арти Шоу (справа на снимке) 1938-1940 года. Все-таки люблю я этого великого кларнетиста (его в свое время прозвали «Королем Кларнета», так-то) и его джаз-банду: великое сборище музыкантов, умевших делать красивую музыку «второго века джаза» (Фицджеральд был не прав, завершив век его в 29-м, осмелюсь продлить). Музыку красивую и часто печальную в своем совершенстве. Песни, сыгранные с душой и от всего сердца. Собственно, только такие вещи и могут еще меня вылечить, когда рана особенно глубока. А вылечив, отправить в забытье. Слушал я Шоу, сделав себе горячую ванну. Безо всяких там пенок и ароматизаторов. Просто тупо набрал воду, включил музыку и стал слушать. Сначала Шоу, а потом Чета Бейкера. Двух совершенно разных музыкантов с абсолютно различными сборниками композиций.

Арти Шоу как-то говорил, что его «бедствием является серьезность мышления, но в противном случае я не мог бы играть и организовывать бэнды». Могу тоже заявить про себя, не считая «бэндов». Я всегда почему-то излишне серьезен. Пошутить - это завсегда пожалуйста, но взглянуть на неприятности с юмором – нет, на это я совершенно не способен. И если уж так есть – то пусть оно так и будет. А как оно будет? А оно теперь никак не будет… Все смешалось в доме облонских…Ага. 36 часов беспробудного сна; резанная свинья, истекающая кровью; пес, пробегавший мимо; собака, захлебывающаяся в лае; неизвестный парень Олег, отсидевший 18 лет, и вышедший на свободу, чтобы отравиться водкой; мой друг, которому дали 10 лет за убийство; и, наконец, любимая девушка, которая взяла, други мои верные, и изменила мне… Такой вот микс из разных открыток. И, как их не тасуй, а мир лучше от этого не сделается. Но мы попробуем, где наша не пропадала?


Collapse )
 

отпускаю

Я отпускаю тебя на все четыре стороны.
Отворачиваясь, взглядом пустым пристально.
Вглядываюсь в душу свою: глушь непролазную, темень.
Спускаясь вниз, хромая по винтовой лестнице.
Муторно, неторопливо. Трудно дышать и холодно.
Падаю падалью в топкую глубь медленно.

Но из последних криков своих и шепотов,
Замирая на глубину в неэстетичном падении,
Тебя выбрасываю на свежий воздух
Комочком новорожденной птицы
Живи и радуйся, возлюбленный мой голубь
Над почерневшей давно плоскостью,
Сдавленной ночного неба параболой.

В полете вспомни того героя,
Кто отпустил тебя на все четыре,
Грешника, как все, не кающегося,
В котором нет ничего от Каина.
Возненавидевшего нежность свою Авеля,
Лижущего патокой из вены бьющую,
Калейдоскопом жемчужин алых,
Краску, на губах в миг стынущую,
Кислую как листок щавеля.

Перекинув внахлест ленты дорожные,
Узлом крепким, асфальтово-каменным,
Удавкой на хрупкой шее моей гордой -
Насмерть меня в эти минуты тоска стягивает.
Нет во мне ни к тебе, ни к себе - никакой милости.
(Я доброту на утро заедаю горячим кофе).
Хочу ото всего, наконец, полного покоя.
Умри или живи без меня душой и плотью.
Я сдаю это поле любви без боя.