Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

демон

Вьётся дымкой над лазурью одинокое село. Запах гари. Жар искуса. Дождь прошёл давным-давно. Тихо ропщут звёздной ночью нимфы старого пруда. И бросают днём упрёки в золотые небеса. Сонный демон наважденья по ночам даёт кино. Муки нежных представлений. Зной…. И девичье бедро. Вечера, закаты, тени. Белизна её коленей. И рассвета молоко. Очертания строений, и излучина реки… И изгиб её руки, лёгкий взмах в порыве страсти спящей, ноги разметав. Запах августовских трав, кем-то брошенные снасти. И покой нарушить страх. Заколоченные окна. Неразборчивы слова. Еле слышимые песни. И жара, жара, жара.

Чуть дрожит вода живая в ожидании дождя…. Я, не я, во сне срываю одеяние с тебя?

воздушный шарик

13. ядовитая маргаритка [прекрасная педофилия, vol.5]

"Валери и неделя чудес" (Valerie a týden divu, 1970) Яромила Иреша

13-летней девочке не давайте сладкого. Не говорите комплиментов, не надо сладких слов, и приятных мелодий. Не позволяйте нежиться ей, раскинувшись в помятой постели в ночи, когда открыты настежь окна в детской комнате. Девочка любит цветы – отберите их, уберите вазы из спальной, запретите вдыхать ароматы и запахи, закройте все двери, завяжите глаза – она не должна всего этого видеть. Цветы порочны, отрежьте бутоны. Выметайтесь звезды с небосклона. Умри, луна. Покончи с собой, солнце. Не позволяйте девочке говорить с незнакомцами,
гулять по ночам, вечерами, и даже днем – залитые белой патокой света лужайки опасны для воспаленного сердца. Ее оглушают болезненные видения на яву, чувства разрозненны, переменчивы, мгновенны – полминуты назад любила, сию секунду – нет. Очень скоро она полюбит засыпать обнаженной, вот увидите! Ей нельзя улыбаться, ее улыбка совращает тебя и меня, а когда она смотрится в зеркало, наевшись варенья, то, боже, даже саму себя. Заставьте носить корсеты ее, отнимите любимую кошку, убейте в клетке крохотного воробья. Не впускайте в комнату отца, поцелуи с родными под запретом. Поцелуи вообще табу. Ее воспаленное сердце жаждет, чего – не знает она сама. Обычное дыхание – сладострастно. Наряды – в шкаф. Прикосновение шелка неибежно оставляет на ее коже узорчатые ожоги. Наденьте рубище, сотрите с губ помаду, завяжите руки, чтобы не могла она себя ласкать, запретите дышать, а лучше превратите в куклу, разберите на части и спрячьте в сундуках детали. Пока она не повзрослеет.

Collapse )
воздушный шарик

карамельки

Когда ярко светит солнце, я всегда закрываю глаза, нежу веки свои в его сладких лучах. На оборотных экранах век солнце становится веретеном, бешено крутящимся вокруг оси, и краешком буравя глаза, завертывая всю небесную синь в меня. Лезвием срезая куски, ошметки голубого тела, бросая их на самое дно глазного моего яблока. Я открываю на минуту глаза. Небо уже не свежевыкрашенный свод в новом храме, а потускневшие облупившиеся фрески старого, краски хлопьями отрываются и порхают в вышине, падая там и сям на снегу. Снег тоже не свежий, он старый, гнилой, обмякший словно. Снег мхом порос. Или снежные равнины покрылись плесенью за давностию лет. А, может, в эти смурные февральские дни заболели лишаем. Но только на заплесневелый снег нет сил смотреть, и я опускаю снова набрякшие за две бессонные ночи веки, в надежде увидеть веретено, но там уже нет ничего, там другое кино, оно смущает меня, и вот-вот покатятся слезы, если бы не разучился я плакать. Там (представляете да?), там карамельки, белые сладкие продолговатые пилюли божества, Его таблетки, тыкаются в мои зеркала – я слышу звон стукающихся о поверхность глаз карамелек, слышу хруст образующихся трещинок, через которые они и проваливаются в глубину, проедая сосуды, в крови бурлят, достигают сердца…Ох, если бы сердце было еще молодым, здоровым, а не тем сморщенным губчатым телом, каким оно дрябло покачивается над диафрагмой сейчас. Карамельки в отчаянии бьются о сердца края, но все что может оно – дребезжать в ответ, дребезжать, волноваться, дергаться желеобразно, от него исходят какие-то волны старого радиоэфира, все голоса, крики и шёпоты угасших чувств. Я холоден, бесстрастный самурай. Безбоязненно открываю глаза, мне не надо таблеток, поднимаю взгляд к небу, спасибо, я пью всегда несладкий чай и кофе без сахара, забирай карамельки. И те, послушные зову, вереницей взлетают – нет, падают – в синь. Слышен тихий печальный звон далеко в вышине: так карамельки бьются теперь уже о небесную твердь – она лишь грустно вздыхает («еще один отказался»). Карамелек не видно на свету, но, кажется, я слышу перезвон их, возвращающихся обратно вхолостую. Вдруг понимаю, почему снег старый, мертвый, с плесенью: снегопад не идет больше, он уходит. Он уходит, не долетая до сугробов, и снежинки очень уж хорошо видны, некрасиво кувыркающиеся, сталкиваясь с карамельками, летящими вместе с ними туда же. Снег возвращается в небеса. Ожившее вдруг мое сердце весь день не на месте, кто его тронул, зачем, оно мирно спало, клубком свернувшись в проруби души, а теперь звенит неспокойно, и мне до самого вечера не по себе. Звон падающих «детскими слезками» в небеса карамелек все громче. На закате, когда небо похоже на зеркальную серебряно-малахитово-агатовую рифленую крышу покосившегося дома, они точно роятся над ней, проливаясь дождем, и карамельный звон уж очень громок и нестерпим. Грохот, он оглушает меня, я хотел бы спрятаться, убежать, закрыть уши, но, вместо этого, достаю видеокамеру и убиваю красоту, снимая ее, всю драгоценную крышу, поливаемую белым огнем, от края до края, заглушая, тем самым, кажется, шум в ушах. Пальцы замерзают сразу же. Беленькие, гладкие, холодные – они как карамельки без обертки на ветру. Облизанные и обсохшие.
Collapse )