Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

святочный рассказ про девочку со спичками о "руке протянутой" в мире хаоса [или "потому что Папа"]

«Титан» (Titane, 2021) Жюлии Дюкурно

Ну, что, настало время вернуться-таки к актуальному кино, арт-хаусу и прочим киноновинкам. Не то, чтобы последние я в этом году совсем не смотрел, просто подавляющее их большинство после просмотра физически забывалось – оно не стоило даже внимания, не то что отзыва. Из почти 130 лент, датируемых 2021 годом, понравилось с два десятка, и, увы, большая часть из них – сериалы со стримингов. Только две премьеры – настоящие фильмы. Характерно, что обе – в жанре хоррора очень странного, почти сюрреалистического. Это, во-первых, «Злое» (Malignant, 2021) Джеймса Вана – замечательный уже тем фактом, что мне наконец-то понравилось кино Джеймса Вана! Но главным образом тем, что у Вана – кто бы подумать мог – получился поразительный оммаж итальянскому джалло, фильмам 1970-80-х, и при этом не осталось лишь стилизацией, как это чаще всего бывает. Вторым фильмом, которому я поставил на имдб 8 баллов, и тут мы уже подбираемся к главной теме – стал «Цензор» (Censor, 2021) Прано Бейли-Бонд, 39-летней режиссерши из Уэльса. С одной стороны, в «Цензоре» тоже солирует девушка, ирландка Нив Алгар (красивая женщина, вы могли ее видеть в сериале Ридли Скотта «Воспитанные волками»), как в «Злом» в центре внимания красивая девушка Аннабелль Уоллис. С другой стороны, здесь тоже явный оммаж хоррорам 1980-х, на этот раз слэшерам – который не оказывается на деле только стилизацией. Девушка по-настоящему постепенно сходит с ума, и грань между вымыслом и реальностью не просто стирается, а разбивается как разбивались на кровавые осколки окна и зеркала в слэшерах и джалло. Наконец, важно отметить – что в ленте Бейли-Бонд можно сразу обнаружить влияние одного из значимых авторов фильмов ужасов 1970-80-х, и это, конечно, не столько Линч, сколько Дэвид Кроненберг.

То, что в последние лет 20 в хоррор-кинокультуру стало «проникать» очевидное женское влияние (не столько в смысле героинь – их доминирование на экране мы видели еще у итальянца Марио Бавы в начале 1960-х), фанатам жанра известно. Появилась целая россыпь режиссерок или режиссерш, что характерно, очень молодых, и снимающих довольно радикальные по сегодняшним меркам хорроры. На фоне уютно-буржуазного кино Мэтью Вона с его готическими гостиными «Цензор» кажется очень резким, почти болезненным, точно по глазам твоим то и дело проводят бритвой (в фильме, что характерно, обсуждается теория заговоров про существование снаффов, «лент о реальных убийствах»). Он не уютен, как не уютны хорроры большинства молодых режиссерш, которые совершенно не собираются разрабатывать удобренную почву «папиного кино», хотя явно любят и Де Пальму, и Дарио Ардженто, и того же Кроненберга, насмотревшись их в детстве. Но что важно – повторю это в третий раз – эти оммажи не ограничиваются только стилизацией и подражанием.

Так вот, переходим к главному блюду, считать, что «Титан» Дюкурно – «жалкое подражание Кроненбергу» - бессовестная подмена понятий, лицемерие и трусость. Объясню: в свое время «Автокатастрофу» канадского автора (про героев, получающих сексуальное возбуждение от автокатастроф – см. Сrash 1996 года) та же критика размазала по стенке, на фестивалях все эти наши сегодня суперпрогрессивные критики улюлюкали, сами фестивальные жюри стыдливо отводили глаза от экрана. Теперь же, четверть века спустя – внезапно! – все стали нарочито называть фильм шедевром, и именно тогда, когда надо оплевать новое кино, то есть, «Титан». Как же вам не стыдно, киноманы? То, что жюри на этот раз дало такому трансгрессивному хоррору главную премию – одно из важнейших событий в мировом кино за те же четверть века, когда даже ленты Триера (переставшие быть, к слову, такими же радикальными, как в 1990-х) перестали как-либо награждать, или награждать осторожно. И уже совсем другой разговор, нравится вам эта лента или нет. «Титан» это прекрасный и мощный удар под дых той самой кинобуржуазии, включая и новомодные голливудские ленты с настырными крутыми девушками на экране, и «большое скучное папино кино», которое все чаще награждали в мире за неимением, якобы, другого. Это фильм с «вывихнутой челюстью» - специально для вывихнутого мира, оказавшегося в совершеннейшем замешательстве и хаосе, по которому сомнамбулой идет уже не Гамлет, а безумная Офелия. И это вряд ли даже метафора (см. выше ленты про безумных героинь). Отличие нынешних радикальных лент от, скажем, тех же «Сестер» Де Пальмы или джалло об одержимых женщинах, или даже триеровского фильма «Рассекая волны» - не только и не столько в полном распаде окружающего мира, где не работают иерархии, никто ничего не понимает, и совершенно не знает выхода из ситуации (а вот это как раз метафора, см. на окружающую нас пандемию и расходящиеся от нее круги кошмара на водах реальности). Собственно «миф о распаде» известен с древнейших времен, сколько себя помнит человечество, оно отчего-то уверено, что мир становится хуже, был золотой век, а мы в каком-то сегодня свинцовом. Окончательно легитимизировался «распад» у немецких романтиков, Гоголя с Достоевским, Эдгара По – а заразилась этим «жанром» большая литература практически полностью перед самой Первой мировой войной, став главным в период уже между двумя войнами. Распад буржуазного (то есть, всего целиком, включая купеческую царскую Россию) на лоскуты и прогнившие декорации – это общий штамп, ярче всего проявившийся у Кафки. Который, как мало кто знает, заимствовал безумную неупорядоченность окружающего мира у австрийского гения Франца Грильпарцера, жившего, между прочем, во времена расцвета самой блестящей и показной в мире Австро-Венгерской империи. В его «Воспоминаниях» вся гармония Гёте и блеск французских мемуаристов XVIII века куда-то уходит, а на ее место приходит – и очень внезапно, как в хоррорах, о которых мы говорим – тотальный ужас перед смертью и неизвестностью (см. описание смерти матери Грильпарцера – оживший кошмар, случившийся на самом деле).

Collapse )

кое-что еще раз о любви, и её жестокости

«Марокко» (Morocco, 1930) Джозефа фон Штернберга

Начну с банальности: это, вероятно, лучший фильм о любви. Пишу «вероятно», потому что в такие минуты несправедливо забываешь другие такие же «лучшие». Скажу так: на данный момент я считаю «Марокко» - лучшим фильмом о любви, этом невероятно сложном и одновременно очень простом чувстве, которое не определишь словами, и даже сами влюбленные, как известно, не то что не могут его объяснить себе, но поначалу даже не понимают, не отдают себе отчета – что любят друг друга. В «Марокко» рассказывается история любви певички кабаре Эми Джолли (Марлен Дитрих) и Тома Брауна, небогатого офицера французского Иностранного легиона (Гэри Купер), который по каким-то там очередным военно-историческим причинам был расквартирован в африканском городке в конце 1920-х (война была колониальная и вполне реальная).

В недавнем сериале о новом поколении любящих, таких очень ранимых, внезапных и противоречивых, «Нормальные люди» - есть лучшие, даже великие «первые страницы»: они показывают, как двое совершенно противоположных по характеру и классу школьников сближаются, медленно-медленно, и слишком поздно обнаруживают, что уже любят друг друга. Но из-за их недомолвок, неумения сказать, неумения принять другого человека полностью, таким каким он или она есть, они расстаются на годы, чтобы потом снова встречаться, и вновь расставаться.

Только начав пересматривать фильмы фон Штернберга с Марлен Дитрих, я вспомнил, где я это все уже видел. Поразительно, что и по сию пору эти ленты проходят по разряду экзотики, барочной кинематографической пышности, и холодного искусства. Удивительно, что и я, впервые посмотрев это кино лет 15 назад, тоже попал в эти сети, и тоже ошибся. Даже сам миф о холодной внегендерной красоте и сексуальности Марлен – ошибочный (что, возможно, для мифа-то как раз в порядке вещей). Любой, кто сегодня пересмотрит лучшие ленты фон Штернберга с Марлен в главной роли, с этим вынужден будет согласиться. Её персонажи тяготятся сцены, блеска и мишуры, нарочитой элегантности, сексуальной «продажности» - сексуальной объективации тогда еще не придумали, но она, разумеется, уже была – и даже своего умения одеваться в мужские костюмы и быть в образе лесбиянки. Всего, чего ей хочется, это не щеголять полуголой и соблазнительной под софитами, а простой, нормальной, обычной человеческой жизни, любить и быть любимой. Критики, сегодня превозносящие решительность и издёвку музыкальных номеров, в которых Марлен выступала в мужских фраках, как бы представляя ее силу, независимость, и нежелание играть традиционную гендерную роль – критики забывают «спросить саму Марлен Дитрих», что она обо всём этом думает. Что легко на самом деле сделать: достаточно обратить внимание на глаза актрисы, которая как мало кто тогда и впоследствии умела играть «одним взглядом». Фон Штернберг это понял сразу же: кадров, где Марлен молчаливо смотрит в сторону или на партнера или куда-то просто в пустоту – в фильмах этого дуэта множество. Самый знаменитый, конечно – с глазами в пол экрана в «
Багровой императрице». Фон Штернберг знал, что глаза выдают человека с головой. В глазах Марлен – во всех её практически ролях – необыкновенная, нежнейшая печаль, которая разбивает её элегантный образ независимой женщины вдребезги.
Можно возразить, что на финальных развязках и образе Марлен отразился кодекс Хейса, заставлявший пропагандировать семейные ценности – но первые три ленты этого дуэта сняты еще до его внедрения. Можно возразить, что мы вынуждены считывать контекст из-за режиссера, что эту печаль вложил в её образ сам фон Штернберг, который как будто фильм за фильмом («Голубой ангел», «Марокко», «Обесчещенная», «Белокурая Венера») говорил актрисе: «Марлен, любимая моя Марлен, хорошая моя, покинь ты эту сцену, всю эту мишуру, стань обычной, я буду любить тебя вечно!» Однако зная будущую историю самой же актрисы – трудно отделаться от впечатления, что её печаль совершенно непридуманная.
Нам кажется удивительным, что Марлен, щеголяющая в мужском цилиндре – это всё та же Марлен, что баюкает своего сына в «Белокурой Венере» (там эти сцены вообще даются практически встык). Но в том-то и дело, что последняя Марлен в мифе о Марлен всё же была. Мало того, этой печальной Марлен, готовой покинуть сцену ради любимого – в ней все-таки было больше.

Считается, что Джозеф фон Штернберг был первым кинорежиссером, который догадался, как правильно соединить приход звука и завоевания немого кино. И это имело краеугольное значение, конечно, потом для всего мирового кинематографа. Но что важнее для нас: это и помогло ему снять величайший фильм о любви. Потому что любовь – молчалива. В его фильме очень мало говорят, звук режиссер использовал для создания фона: барабаны за кадром, шум пьяного угара варьете, звук армейского горна. А главный дуэт – гениальное решение – между собой говорит очень и очень редко. В основном они между собою молчат! Иногда минутами! Фон Штернберг никуда не спешит. Его фильм состоит буквально из кусков молчания. Это, на мой взгляд, целенаправленное и очень правильное авторское решение.

Collapse )

в центре лабиринта – пустота, а не Грааль [или мир как фрагментированный разум Абу Зубайды]

«Не могу выбросить тебя из головы» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Финал. О первых двух сериях тут, третья серия - здесь, за ними четвертая серия, и, наконец, предпоследняя пятая серия.

Известно, что последовательный критик Запада режиссер Оливер Стоун, как и Кёртис, решивший выбраться из современного лабиринта или хотя бы пробраться в его центр в поисках Зла, смутившего умы – неожиданно для себя оказался в противоположном лагере, подружившись с Кастро и Путиным. Стоун, в отличии от Кёртиса, совершил логическую ошибку, знакомую многим по спорам между западниками и антизападниками, демократами и антидемократами, прогрессивными и консерваторами, либералами и коммунистами. Уже в перечислении видна эта ошибка – ложная дихотомия («Если ты не с нами – то против нас»). Шопенгауэр, Ницше, Шпенглер жили в эпоху, когда можно было возвышаться над современной полемикой как Монблан. Бесстрастная сверхъобъективность Адама Кёртиса в наше смутное время – кажется нечеловеческой, божественной, если не демонической природы. Он хотел бы полюбить нас всех, вникая в мотивы и не самых приятных людей – и, конечно, не в состоянии этого сделать. Сериал начинается как реквием по мечте режиссера: демократии и свободах, индивидуализме 1950-х. В итоге же его поэтическая и уничтожающая критика не знает знамен, как не знает пощады. Он утверждает, что к началу XXI века все страны – безразлично, какова была их внешняя идеология– были обречены (США, Великобритания, Китай и Россия, в т.ч.). Коррупция во всех эшелонах власти Китая и России, с ростом благосостояния приближенных к правящей партии, махинации воротил с Уолл-Стрит при поддержке властей, скромное обаяние невидимых операций банкиров Лондонского Сити. Неважно, когда и кеми построены Большие Города – это лишь декорации. В центре лабиринта – пустота, а не Грааль или красное знамя. И пустота пожирает всех как черный пожар. Или черное солнце. Политическое аутодафе, подпитываемое деньгами, ошметками былых идей, истерикой и паранойей.

Пустота вместо Грааля – означает потерю великого смысла. У такой пустоты нет ни лица, ни имени, но Кёртис находит кукольное воплощение «великого ничего» - в памяти террориста Абу Зубайды, и в Путине. Последний дважды пытался укрыться под одеялом из исторических лоскутов от гнева народного: после трагедии с «Курском» канализировал общественное раздражение – в ненависть к олигархии и элитам; после протестов 2011-2012 года («я сделал ради среднего класса все, что только мог – а они ударили в спину!») появился Народный фронт с национал-патриотизмом, имперской идеей, и dreamlike прошлым России. Путин потому страшный символ XXI века, растерявшего все иллюзии о построении осмысленного мира с возможностью дать народам мечту – что, в отличии от тех, кто их растерял, у него никаких иллюзий к моменту прихода во власть и не было, как не было и никакой цели. Нет никакой big picture. Нет великой идеи. Нет смысла жизни. В глубине и российского, и китайского, и западного лабиринта – лишь сосущая пустота, пожирающая любые попытки переосмыслить прошлое и построить новое будущее. Сияющая в небе Готэма эмблема в виде летучей мыши супергероя Бэтмена, который вот-вот всех спасет, или суперзлодея, виновного в разрушении мира – иллюзия. Нет ничего, кроме пустоты и наиничтожнейшей Крошки Цахеса, королька её.

Мир XXI века стал настолько абсурден, что так же, как мы не знаем в точности, что произошло на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, мы не знаем, террорист ли Абу Зубайда, виновный в 9/11? Ведь его, как и всех подозрительных в Гуантаномо и тюрьме Абу-Грейб пытали, а под пытками, как известно, можно в чем угодно признаться. Сам он, например, утверждает, что невиновен. Когда Абу Зубайда был ранен осколком снаряда в голову в бою джихадистов в Афганистане в 1991 году, он два месяца пролежал без сознания, но все-таки выжил. Правда, его память была рассыпана на кусочки, маленькие несвязанные фрагменты, в голове путались воспоминания о Годзилле, крошащей Нью-Йорк (включая и башни-близнецы) и злость на друзей. Но в них не было смысла. Никакого. Вообще. Зато он теперь не доверял никому. И, пытаясь разобраться в собственном прошлом, написал тысячестраничный дневник шизофреника. Поведение человека – иррационально, человек не способен понять окружающий мир, говорили психологи конца XX века (и потому на его поведение можно влиять подсознательно, воображали они). «Идея о едином сознании, контролирующем поведение и выбор человека – миф». Одна из пациенток нейробиолога Майкла Газзанига – с разрывом одной лишь связи в мозгу – показывала, как открывает шкаф, собираясь выбрать одно платье, но доставала другое. Сознания прочих действуют так же, уверяли ученые – только мы, выбирая, уверены, что этого и хотели. Мы живем в мире, сотканном из фрагментов вымыслов о себе. Реальность нами давно покинута.
Collapse )

как нации погрузились в сон о прекрасном прошлом, а Китай подарил "зумерам" счастливое детство

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Предпоследняя серия

Адама Кёртиса – как и Борхеса в свое время – завораживают случайные или неслучайные совпадения в судьбах людей и целых империй. В первой серии он рассказывал об Афени Шакур, активистке «Черных пантер», которые под ее лидерством чуть не доигрались в своей борьбе до антисемитского терроризма в 1960-х. К 1980-м Афени, разочаровавшись во всём, подсядет на крэк, став наркоманкой – но перед этим даст жизнь Тупаку Шакуру, первой легенде хип-хопа, и очень умному парню, который буквально фонтанировал идеями протеста и борьбы против лицемерия капитализма и несправедливого устройства американского общества, пересевшего в середине 1990-х с валиума на синтетический опиоид «Окскиконтин», подарившему многим ощущение сна и мечты. Тупак, однако, стал одной из причин вооруженного соперничества между хип-хоп-группировками Западного и Восточного побережья, в результате которого сам получил несколько огнестрельных ранений в 1996 году, и был переведен при помощи наркотически-снотворных барбитуратов в искусственную кому. Афени, сама сидевшая на крэке, попросила врачей прекратить его муки. За два года до этого Тупак, попавший в тюрьму, дал интервью, полное разочарования: никому нельзя верить, говорил он, меньше всего ближнему кругу, который вас может в любой момент предать: «Страх движет нами всеми. Страх сильнее любви».

На другом конце земного шара, в Саудовской Аравии, пока Тупак пел свои песни протеста, о несправедливости общества, которым движут лишь деньги, задумался молодой человек по имени Абу Зубайда. Он был палестинцем, которого угораздило родиться и жить среди разбогатевших благодаря нефтяному пузырю саудитов, для которых в силу элитистских иерархий и предубеждений он был парией и ничтожеством. В стране саудитов точно так же, как в американских гетто черных, не работали социальные лифты: родился бедным – умрешь бедным, никаких возможностей подняться наверх у тебя нет. Абу Зубайда одно время бросился заниматься музыкой, как и Тупак, но без особых успехов – возможно, потому что любимой его песней была Lady in Red Криса де Бурга, написанная в 1986 году (и не самый очевидный вариант для молодого бунтующего поколения 1980-х). О чем не говорит Кёртис, так это о том, что «Леди в красном» - самая популярная песня, во всяком случае, в Великобритании… которую ставят на похоронах, по завещанию самих же умерших. В 2001 году исламисты атакуют на самолетах башни-близнецы Всемирного торгового центра, вызвав одни из самых массовых похорон в американской истории – прямым виновником теракта окажется Абу Зубайда: метнувшийся от музыки в фундаментальный ислам в конце 1980-х, он в 1990-х осуществлял оперативное управление «Аль-Каиды».

Конец девяностых и «нулевые» – эпоха никчемная, но, наверное, мы все были ею благословлены и заворожены, оказавшись в мерцающем пузыре с его ощущением безопасности и уверенности в завтрашнем дне – в центре быстро меняющегося постиндустриального мира. Обрушение башен ВТЦ, символа общества потребления и мечты – почти никак не повлияло на раздувающийся пузырь экономического потребления по всему миру. «Зумеры» могли бы сказать спасибо за «наше счастливое детство» Китаю, который параноидально защищаясь от Запада, с нечаянной подачи США, создал для него экономические предпосылки. Рост кредитно-потребительского пузыря вовсе не означал роста фундаментального благополучия. В 1990-х продолжились массово банкротиться заводы одноэтажной Америки, не выдерживая конкуренции с дешевыми китайскими товарами. Безработные американцы, в свою очередь, добровольно признавали себя больными, чтобы доктора выписывали им «Оксиконтин»: они, как и большинство их современников, были устало-аполитичны – и тоже хотели жить в обществе мечты. В состоянии спокойного безразличия – точно в быстро поднимающихся и опускающихся лифтах ВТЦ, или посреди толпы на эскалаторе торгового центра.

Collapse )

как самые чудесные люди на свете захотели всем сделать как лучше – а получилось хуже, чем как всегда

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Четвертая серия. Как самые чудесные люди на свете захотели всем сделать как лучше – а получилось хуже, чем как всегда (первая часть тут, вторая - здесь).

Что случилось 30 лет назад на площади Тяньаньмэнь, не знает никто. Вроде бы, общеизвестный факт состоит в том, что 4 июня 1989 года китайские власти во главе с либералом Дэн Сяопином танками раскатали студентов-бунтовщиков. Репортер «Рейтерс», бывший свидетелем событий, однако, горы трупов на площади не видал, и уверял потом, что никакой бойни не было – другие западные журналисты со ссылкой на какие-то там «спецслужбы» (привет теориям заговора!) говорили о тысячах, а то и десятках тысяч погибших. Результатом, так или иначе, стало то, что с демократией в Китае было покончено. Как ранее было покончено с идеями коммунизма и Культурной Революции: супруга Мао, Цзян Цин, вдохновившая хунвейбинов резать матерей и отцов, и осужденная новыми китайскими – квазилиберальными – властями, тихо повесилась в больничной душевой двумя годами спустя, обвинив клику Сяопина в том, что та «украла великую революцию». Новые китайские власти, насчитав для протокола пару сотен погибших, и повинившись в ошибке, затаили обиду, и не простили Западу его критики произошедшего на Тяньаньмэнь. «Это заговор против Китая», решили партийные бонзы.

Адам Кёртис вспоминает забытую ныне студентку, стоявшую на площади Тяньаньмэнь, по имени Чай Лин. Чудесная девушка с наивными романтическими взглядами стала тогда иконой протеста, но, в отличии от коллег, не пострадала от репрессий. А все потому, что вовремя «свинтила» с площади, воплотив собой лицемерие протестного движения как раз на Западе, который она активно потом окучивала (номинант на Нобелевскую премию, закончила Принстон, работала в консалтинговой фирме Bain & Company и, конечно, боролась за права всех на свете). Чай Лин, устав от стояния на площади, в июне 1989 года дала неосторожное интервью западным же СМИ, в котором рыдая заявила, что китайцы не стоят её борьбы. «Вы не достойны моей жертвы!» Чай Лин признавалась: выводя толпы на площадь, она надеялась на кровопролитие. «Только когда площадь будет залита кровью, народ Китая откроет глаза!» А вы сами готовы остаться на площади Тяньаньмэнь до конца, спросили ее ошарашенные журналисты. Нет, ответила она. А почему? А у меня, говорит, «совсем другое дело»: мое имя в черном списке правительства, я не собираюсь быть им уничтоженным, я хочу жить! Документалка с интервью вышла в 1995 году, Чай Лин пыталась завалить авторов исками, уверяла, что несмотря на свои слова, оставалась на площади до конца, а ее просто неверно поняли – но всемирная история бесславья не знает пощады, она пожрала и ее отдельный феномен.

Всемирная история бесславья прошлась и по таким известным борцам за права всех на свете как сооснователь «Врачей без границ» Бернар Кушнер, актриса Джейн Фонда, певица Джоан Баез, и Боб Гелдолф. Джейн Фонда – сегодня известна как довольно посредственная актриса 1960-70-х, но именно поэтому, видимо, она и реализовала себя на поприще борьбы за права человека. Икона протеста против войны во Вьетнаме, клеймом прижигавшая американский империализм и лично Никсона, на короткое время оказалась в победителях: Никсон был повержен, американские войска ушли из Вьетнама, там воцарился так чаемый хиппи режим. Но, к несчастью для Фонды, далеко не все вьетнамцы хотели жить при красном режиме, и тысячи пытались бежать из прекрасного социалистического Рая на лодках. Наступил гуманитарный кризис, надо было помогать теперь уже этим вьетнамским беженцам. Однако выступавшие когда-то против войны во Вьетнаме, и лично Джейн Фонда, отказались это делать – по совершенно логичным для них причинам: пришлось бы бороться за жизнь именно тех, кого коммунисты, которых они когда-то так красиво поддерживали, готовы были расстрелять.Тогда на сцену вышел не менее чудесный человек, чем Чай Лин или Фонда, Бернар Кушнер, основавший «Врачей без границ», и вышедший из своей же организации, потому что и она не собиралась беженцам помогать. Кушнер, наплевав на ненависть левых, решил помочь «людям в лодках». К нему присоединилась Джоан Баез, неосторожно давшая интервью французам, заявив, что когда она боролась против Вьетнамской войны – то вовсе не была левой, и не боролась за коммунистов и их режим. Она и сейчас не является левой, ляпнула она. Ее соратники и друзья по хипповскому движению 1960-х растоптали Баез, улюлюкая. Особенно истерила бывшая подруга Джейн Фонда, обвинившая Баез в тайной поддержке американского империализма. Вьетнамские беженцы оказались несчастными вдвойне. Мало того, что они пытались не быть расстрелянными и голодали. Так теперь еще и раскололи протестующих, движение за права всех на свете, и вообще – великую гуманитарную идею. «Лучше бы их тихо расстреляли», - наверняка, подумала про себя не одна Джейн Фонда.

История повторяется как фарс, увы, не раз в столетие, а гораздо чаще. Ведь голодали не только вьетнамские беженцы, но и жители Эфиопии. В 1980-х вновь левые, западные противники империалистических элит, озаботились проблемами на той стороне Земного шара, в странах Третьего мира, и решили спасти несчастных. Не менее чудесный человек, чем Кушнер, Фонда и Баез, Боб Гелдолф, пойдя войной против элит, организовал благотворительный концерт Live Aid «в помощь голодающим детям Эфиопии». На концерте выступили лучшие люди мира (не менее чудесные, чем все вышеперечисленные), от принцессы Дианы до группы Queen. Всем миром ликуя собрали очень много денег «в помощь голодающим детям Эфиопии». Гелдолф мог бы быть поумнее, и торжествовать у себя дома, но зачем-то поперся в Эфиопию, посмотреть, как на глазах улучшается жизнь. Чем испортил себе настроение: эфиопские власти, как он выяснил, использовали гуманитарные грузы «в помощь голодающим детям» как рычаг давления и шантажа, помещая грузы в особые концлагеря, дабы сотни тысяч людей из бунтующих регионов в разгар гражданской войны покинули эти регионы, стремясь к этим самым гуманитарным грузам. Их, «как евреев когда-то», загоняли в самолеты, и перемещали из точки в точку. Кто-то тащился по пустыне просто так, включая голодающих детей. Дохли тысячами. Инициатива гуманистов возможно и помогла сотням тысяч людей избежать смерти от голода – но сотни тысяч эфиопцев она же и погубила.

Адам Кёртис не цитирует одного чувака, который тогда испортил себе карму среди протестующих, заметив сквозь зубы: «Я надеюсь, что часть собранных денег ... может быть, они смогут просто взять немного,... один или два миллиона,... и использовать их, скажем, для выплаты кредитов владельцев некоторых американских ферм, задолжавших банкам». Бобу Дилану потом дадут Нобелевскую премию, но не за эту фразу. А ведь Дилан еще в конце 1960-х догадывался, что эти гуманитарные миссии добром не кончатся, но было слишком поздно. К 1980-90-м, вместо того, чтобы решать проблемы у себя дома, Запад – помимо валиума и оксиконтина – подсел еще и на иглу помощи другим странам и нациям во имя абстрактных гуманитарных целей, вбухивая в их реализацию миллиарды. В те самые часы, когда молчаливое большинство американцев и британцев угрюмо наблюдало за тем, как Фредди Меркьюри (не менее чудесный чувак, чем все вышеперечисленные) давал лучший концерт в своей жизни, они медленно становились еще беднее. Еще злее. И еще несчастнее.

А Бернар Кушнер, несмотря на личный опыт наблюдения последствий интервенции во Вьетнам, 20 лет спустя оседлал волну «гуманитарных миссий», превратившихся в «гуманитарную интервенцию»: «хорошие политики имеют право на интервенции против плохих» (цитата по Тони Блэру). Кушнер стал главой Переходной Администрации ООН в Косово – после грязнейшего европейского конфликта. Теперь на положении несчастных оказались жители раскуроченного Белграда, которым подобная интервенция не очень-то пришлась по душе. Настала очередь сербов на собственной шкуре узнать, что значит быть неудобными «вьетнамскими беженцами».

Чем ближе к нашему времени, тем сильнее демократию и Запад, который теперь представляло большинство (включая неподозревающих об этом россиян, офигевших от капитализма), начинает болтать в турбулентных потоках истории. И тем отчетливее становится слышен и ультразвук хаоса, следующего за порядком. И тем чудовищнее воздействие времени на героев. Всемирная история бесславья напрямую касается государств, идеологий, и простых людей, как Никсон или Цзян Цин, которые хотели сделать как лучше. А получилось хуже, чем как всегда. Простое перечисление когда-то медийных героев ввергает в уныние. В этом бесславном папирусном свитке нашлось место и президенту США Биллу Клинтону, сразу же после попадания во власть забывшему про обещания «среднему классу», и начавшему окончательный транзит власти финансовому миру (прагматик, он знал, что силы за массовым политическим движением больше нет). И Тони Блэру, передавшему экономическую власть Банку Англии, который после кризиса 1998 года решил поднять процентные ставки – сделав британские товары еще дороже для экспорта, что повлекло за собой закрытие очередных фабрик на индустриальном Севере страны, и еще больше разозлило молчаливое британское большинство. И уж тем более Адам Кёртис не мог остаться в стороне от российских 1990-х, где местные технократы устроили россиянам (кстати, тоже получавшим гуманитарную помощь, thank you very much) «кузькину мать», шоковую терапию, радикально докрутив идеи западных технократов. Перед тем, как окончательно спиться и отдать власть олигархам, Ельцин расстрелял парламент, «чтобы не было красных» (Клинтон его поддержал). Что, в свою очередь, привело к восстанию масс, которые теперь тоже не доверяли демократии, как и ельциновские демократы или западные технократы. Только еще ненавидели капитализм и власть денег. Под песню «Вечная весна в одиночной камере» Егора Летова усталый Лимонов в кожанке доживал свои лучшие дни, впав в национал-большевистскую прострацию между фашизмом и коммунизмом, против которого он когда-то боролся, маршируя туда-сюда, без особых успехов.

Помимо Боба Дилана, Нобелевка из вышеперечисленных чудесных людей перепала еще Даниелу Канеману, психологу, который еще ребенком удивился, что эсесовец, под наплывом отеческих чувств, показав фото сына – обнял его, маленького еврея, и дал немного денег. Какие люди бесконечно сложные, подумал тогда Даниел, впоследствии крепко обидевший этих людей, найдя, что их решения на рынке и в обычной жизни вовсе не так логичны, как многим представляется, а глубоко иррациональны. О том, что люди могут вести себя иррационально, волновало, впрочем, еще американскую разведку в 1960-х. Поэтому-то совершенно логично Клинтон поддержал Ельцина в расстреле парламента, а ЦРУ, как и КГБ, весь XX век вмешивалась в суверенные дела других государств по всему миру – «а то понавыбирают себе опасных кретинов». К 1990-м на Западе оформилась и стала популярной идея бюрократии и технократии, которая должна была купировать националистические настроения на местах. При помощи математически-верного, рационального и научного управления. Как компьютер. Это была невыборная бюрократия, и она не имела за собой массовой демократической поддержки. Центром эксперимента стал Евросоюз, который постарались сделать бастионом против иррационализма людей. К несчастью для Евросоюза и его технократов (менее известных чуваков, но не менее чудесных, чем все вышеперечисленные), к тому моменту они потеряли доверие сотен миллионов своих же граждан, которых эта самая элита неоднократно кидала у себя дома. «Во имя голодающих детей Эфиопии», «гуманитарных интервенций» и прочих прекрасных идей. Возможно, молчаливое большинство и было иррационально – но здесь в логике ему было сложно отказать. Чего нельзя сказать о других его настроениях. В начале 1990-х в Британии параноик Тони Мартин застрелил чужака, проникшего на его собственность – собственность была в руинах, обоссанная и вонючая, она мало чем отличалась от пожиток лондонского бомжа. Однако за старушку Англию, и Тони Мартина, застрелившего вора, хотя у него совершенно нечего было красть, поднялись миллионы простых англичан – лейбористы были шокированы ненавистью лично к ним, и элитам в принципе. Мартин был сыном другого параноика, основавшего «Лигу имперских лоялистов» еще в 1950-х: члены «Лиги» были уверены в заговоре по разрушению Британской Империи, в котором, по их мнению, участвовали и коммунисты СССР, и банки США (и даже британское правительство!). Они были бы уверены и в заговоре иллюминатов, вот только иллюминатов тогда еще не придумали.

О чем пока не догадывались западные элиты, так это о том, что «молчаливое большинство» американцев и британцев уже давно почувствовало на собственной шкуре, что значит быть «неудобными вьетнамскими беженцами», которым ни власти, ни прогрессивные протестующие не горели желанием помогать.

В конце 1960-х погибает советский космонавт Комаров в «смертельной ловушке» по имени «Союз-1» из-за дорогущего желания советской верхушки показать торжество коммунизма. А 20 лет спустя уже гибнет американский шаттл «Челленджер» с учительницей на борту – следствие дорогущей и наивной мечты американской верхушки о завоевании космоса и торжестве капитализма и демократии. Есть ли для истории и людей разница между обугленными останками Комарова и бостонской учительницы Кристы Маколифф? И если есть, то не смотрит ли Комаров, обнявшись на облаках с Кристой, на такую историю и нас с вами с недоумением?

PS Думал, включать это в рекап четвертой серии или нет. И решил включить бонусом. Адам Кёртис, помимо прочего, рассказывает историю одной из первых британских транссексуалок Джулии Грант – мужчине, который в 1980-х сделал себе операцию по перемене пола, выдержав давление британского истеблишмента и насмешки консервативной медицины. Чего Джулия не выдержала – так это равнодушия и непонимания собственного круга друзей и единомышленников (они были самые прогрессивные – большинство британцев над ней вообще издевалось), получив от одного из них удар под дых, шепотом в уши: «Ты же все равно ненастоящая женщина». Даже не зная, возможно, об этом - она сразу, наверняка, поняла - что значит быть "неудобным вьетнамским беженцем".

о том, что может быть общего между Никсоном, женой Мао, Лимоновым, Солженицыным и Бетти Дрейпер

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса

Третья серия (начало тут). О том, что может быть общего между Никсоном, женой Мао, Эдичкой Лимоновым, Солженицыным и Бетти Дрейпер.

Уже в первом сезоне сериала «Безумцы» мы с удивлением наблюдаем за тем, как у домохозяйки белого пригорода с двумя детьми и хорошо зарабатывающем мужем, Бетти Дрейпер, появляются симптомы невроза. Она чем-то недовольна. Психиатр ее не понимает, муж разводит руками («чего ей еще надо?»). У подружек вон, вроде бы, все хорошо, они трещат без умолку, когда она пытается унять дрожь в пальцах. На дворе начинаются 1960-е, общество полно надежд, лужайки – смеющихся детей.

Адам Кёртис начинает свой рассказ как раз с распространения в белых богатых американских пригородах одного лекарства, которое подкупленные врачи неустанно рекламировали домохозяйкам для снятия тревожности (вопрос, откуда могут взяться тревоги у счастливой домохозяйки – отчего-то даже не поднимался). Называлось оно «Валиум». И благодаря маркетинговой кампании Артура М. Саклера на него подсели миллионы сначала женщин, а потом и мужчин. Четверть века спустя заявление жены американского президента Бетти Форд о ее зависимости от «Валиума» вызовет национальную сенсацию. Но не пройдет и 20 лет уже после ее заявления, как компания Саклера выкинет на рынок «Оксиконтин», вызвав такую полномасштабную опиоидную эпидемию, по сравнению с которой валиумная наркомания покажется просто цветочками. Пока богатые американцы закидывались валиумом, чтобы унять неизвестно откуда взявшуюся тревогу, рабочий класс в то же время оказывался на улице, владельцы угольных шахт Аппалачей переходили на машины, лишние руки стали не нужны, огромные рабочие поселки, которые еще недавно процветали, не выходя за пределы отдельно взятой «угольной страны» (даже магазинчики продуктов в городках принадлежали угольным компаниям), становились заброшенными. Профсоюзное движение больше не работало. Поразительным образом из политики начала уходить определяющая ее сила массовой демократии: политик как представитель масс будет бороться за ваши права с проклятыми элитами! Еще более поразительным образом последним политиком, который на этой волне и оказался в Белом доме, оказался Ричард Никсон.

Если кто-то сегодня думает, что раньше американцы никогда бы не избрали популиста, он сильно заблуждается. Ричард Никсон, отмечает Адам Кертис, возглавил Америку – благодаря, как он говорил, «молчаливому большинству», это были те самые жители белых пригородов, которые принимали валиум, и женщины которых первыми почувствовали тотальную бессмысленность своего бытия и глубочайшее одиночество. Это были индивидуалисты, желавшие свободы и ненавидевшие хаос хипстерских революций, полыхнувших в том числе вследствие Вьетнамской войны (которую как раз Кеннеди-то и развязал – а Никсон с ней покончил). Это были, наконец, брошенные на произвол судьбы рабочие одноэтажной провинциальной Америки. Проблема была в том, что как и коллективные лево-радикальные движения потерпели крах из-за свойственного любому человеку индивидуализма, личных страхов и агрессии, так и «молчаливое большинство» представляло собой лишь голоса одиночек. Тревожных одиночек, которые принимали антидепрессанты.

Ричард Никсон и Цзянь Цинь, встретившиеся в Пекине в разгар 1970-х, были двумя самыми могущественными лидерами той эпохи, белый мужчина и китайская женщина, однако – в чем и состоит парадокс как собственно той эпохи, так и социальной системы в принципе – они же были самыми одинокими и загнанными людьми на планете Земля, подавленные собственной паранойей. Цинь боялась, что ее отравят, и почти не выходила из своего дома. Никсон был уверен, что против него существует заговор элит: «Никогда не забывайте, что либеральный истеблишмент – наши враги. Что либеральная профессура – наши враги. Что либеральные журналисты – наши враги», - записывал он свои разговоры на аудиопленку. Собственно Уотергейт – стал всего лишь следствием его паранойи. На другом конце света, в СССР, с которым официально у Запада была Холодная война, дела обстояли не лучше. В далеком украинском Харькове маленький Эдичка Лимонов в 1950-е уверенный, что его отец герой, внезапно узнает, что тот – всего лишь убийца на зарплате у партии, который, тоже подавленный паранойей, истреблял врагов советской системы, до кого дотягивались его длинные руки. Лимонов в отместку сам решает противостоять советской системе. В 1970-е, когда молчаливые индивидуалисты с печалью и ужасом наблюдали крах Никсона, Лимонов появляется в Москве, находит себе красивую жену, но что еще важнее – находит, что большинство диссидентов вообще не представляют себе точной картины будущего после краха СССР (как ее не представляли себе левые радикалы на Западе в 1960-е). Самый известный тогдашний диссидент, Солженицын (которого Лимонов презирал как представителя опять все той же «элиты») в «Архипелаге Гулаг» дописался до того, что заявил о крахе всех идеологий без исключения и отказе от борьбы за лучший мир. Инквизиция убивала людей исходя из христианской идеологии, британские империалисты убивали ради идеи цивилизации, революционеры убивали ради идеи братства и равенства. И, резюмирует Адам Кертис, именно Солженицын первым назвал ту формулу, которая определила нашу реальность: не надо бороться за лучший мир, не надо протестовать ради прекрасного будущего дивного нового мира. Иначе снова будут жертвы. Жертвы, впрочем, случались в СССР и без какой-либо борьбы за лучший мир: в конце 1960-х, когда по ту сторону Атлантики белые и черные студенты обвиняли Никсона в лицемерии, и молились на советский и китайский коммунизм, советский гигант уже пошатывался, точно от апоплексического удара. Космонавт Владимир Комаров, корабль которого проинспектировал его друг Юрий Гагарин («Это не корабль, а смертельная ловушка», - резюмировал тот мрачно), поначалу отказался лететь в космос только ради 50-летия революции. Но партия сказала надо, Комаров ответил есть – и героически сгорел в стратосфере, став первым человеком, погибшим во время полета в космос. Комаров перед полетом язвительно попросил, если что-либо с ним случится, похоронить его в открытом гробу. Начальники вынуждены были исполнить его последнее желание: правда, его обугленные останки с ужасом обозревали только сами высокопоставленные начальники. Советский народ пощадили.

Пока «Валиум» бил все рекорды по продажам в Америке, что почему-то никак не вылечивало домохозяек в белых пригородах от депрессии (зато, говорила Бетти Форд, появлялся такой «фанни эффект» со временем: оно пропадало из памяти куда-то кусками!), Лимонов с женой жили богемной жизнью в преуспевающей брежневской Москве, а Запад, СССР и Китай насуплено стояли друг против друга, грозя ядерными боеголовками – на горизонте событий появился новый игрок. С виду шпана какая-то дикая. Но у этой шпаны была нефть. Саудовская Аравия, нефтедобычу которых активно спонсировали как раз американцы (у которых там были даже свои гольф-клубы, огороженные от дикарей), отказалась поставлять черное золото, взвинтив цены вчетверо – «ситуацию усугубляли евреи» - требуя перестать поддерживать Израиль на Ближнем Востоке. И все это на фоне отказа Никсона от привязки курса доллара к золоту, чтобы расплатиться по долгам, накопленным Вьетнамской войной. Именно в этот момент власть начала уходить от избирающихся политиков – к финансистам и банкирам, технократам нового дивного мира. Нефтедоллары, которые потекли к арабам рекой, сами арабы даже не знали, куда девать. Зато это знали западные банки, начавшие выдавать дешевые кредиты американцам на покупку дешевых же китайских товаров, которыми Поднебесная с подачи обыгравшего Цзянь Цинь Дэн Сяо Пина начала заваливать ошалевшие мировые рынки. Что вызвало еще большее закрытие заводов и фабрик в США и Британии. И еще большее озлобление «молчаливого большинства». Демократия потихоньку сваливалась в пике. Но первым рухнул советский колосс, что, как это ни парадоксально, только добавило хаоса.

Как будто его уже было мало. СССР, незадолго до своей бесславной гибели, пользуясь случаем, с очередной «партией евреев» из страны выслал татуированных воров в законе, которые тоже практиковали индивидуализм и внесистемность, воспевая насилие – поклонники Аркадия Северного обосновались на Брайтон Бич, через 20 лет про них будут снимать килограммы голливудского трэша, называя «русской мафией». Лимонов успел уехать из СССР, пожить в Нью-Йорке, испытать шок и трепет, и вернуться в свободную Россию, где как мантру заведенный китайский болванчик, повторял «Там все ради денег, здесь все ради денег, никакой другой мифической демократии нет», а все потому, что у него увели жену (американские домохозяйки посоветовали бы ему принять «Валиум»). Адвокат, защищавший угольных шахтеров Аппалачей, в 1990-х же покончил с собой. Индивидуалист и ироник Керри Торнли, на пару с коллегой придумавший когда-то миф об Иллюминатах, и организовавший «Операцию «Майндфак» по его распространению, чтобы высмеять теории заговоров, под конец жизни сам стал параноиком, хуже Никсона, не зная, как объяснить те случайные совпадения, из-за которых он в юности регулярно пересекался с Ли Харви Освальдом. Его коллега по «Майндфаку» Грегори Хилл, превратился в алкоголика. Признания Хилла в тотальной бессмысленности и бесчувственности новой жизни и реальности под расслабленный «кул»-вокал группы Cigarettes After Sex сопровождают финал с показом хроники новой свободной России: задержанием наркоторговца и убитым бизнесменом на лобовом стекле автомобиля. Но, наверное, еще изящнее было зарифмовать его с песенкой Людмилы Гурченко из какого-то нафталинового фильма 1970-х «Волшебный фонарь», который Адам Кёртис неизвестно где откопал, с таким вот детским хоровым припевом: «Было всё на белом свете. Люди издавна повторяются. Было, есть и снова будет так!» И Гурченко неподражаемо крипово растягивается в искусственной улыбке, пока Вахтанг Кикабидзе изображает косоглазие.

всемирная история бесславья в политическом саду XX века с окончательно разошедшимися сегодня тропами

«Не могу выбросить тебя из головы: Эмоциональная история современного мира» (Can't Get You Out of My Head: An Emotional History of the Modern World, 2021) Адама Кёртиса
«Юнис Парчман убила всю семью Ковердейл, потому что не умела ни читать, ни писать».
Рут Ренделл, «A Judgment in Stone»
В 1977 году, в десятилетие, больше всего запомнившегося паранойей, политическим популизмом, тотальным разочарованием в идеях больших перемен, революций и – почему-то – популярностью эскапистского диско и гламура, британская писательница, известная детективами, написала первую фразу своего самого известного романа об убийстве невежественной домработницей белой буржуазной семьи, включая двоих совершенно невинных детей, в буколической британской провинции. Начала она эту историю с нарушения классического запрета "золотого века детективов": не выдавать имени настоящего убийцы до самого финала (см. эпиграф). 20 лет спустя, в десятилетие 1990-х, больше всего запомнившегося паранойей, тотальным разочарованием во всех прекрасных идеях и – почему-то – ростом популярности эскапистского хип-хопа одновременно с гламурными тинейджерскими группами и глянцево-сексуализированной Бритни Спирс – стареющий французский режиссер Клод Шаброль, начинавший еще в 1960-х с французской «новой волны», тоже отчаянной и невероятно наивной в своих попытках революционно изменить весь этот «взрослый буржуазный мир» экранизировал книгу Рут Ренделл A Judgement in Stone. Так появилась на свет великая «Церемония» (La Cérémonie, 1995), о том, как нанятая белой буржуазной семьей кроткая невежественная домохозяйка, скрывая свое неумение читать и писать, доходила до финальной резни, всего лишь попав под влияние бунтующей героини Изабель Юппер: «Теперь хорошо», - говорит Софи отстраненно, глядя на лежащие в библиотеке трупы хозяев. «Это у нас замечательно получилось», - отвечает ей подруга. Знали ли Шаброль или Ренделл известную финальную фразу «Золотого храма» Юкио Мисимы, мне лично неизвестно, но я ее все равно напомню: герой, бунтующий подросток, после того, как сжег ненавистный ему древний Золотой храм, закуривает и думает про себя или говорит: «Вот и хорошо. Теперь-то уж заживем!» Шаброль назвал свою "Церемонию" - "последним марксистским фильмом".
Четверть века спустя, в эпоху, более всего запоминающейся сегодня политическим популизмом, тотальным разочарование всех во всём, ростом насильственных демонстраций, чудовищной поляризацией всех обществ на планете Земля и – почему-то – ростом популярности политической музыки, непричесанного хип-хопа и одновременно самоуглубленного девочкового «эмо» (Тейлор Свифт, Билли Айлиш, Лана дель Рэй – ю нейм ит) – культовый британский документалист, подвизающийся на скучном «папочкином буржуазном канале» BBC решает снять шестисерийный проект, попытавшись хотя бы самому себе объяснить невиданную доселе общественную поляризацию, ответив изначально на простой вопрос: «Почему противники Дональда Трампа и Брекзита не способны в то же время предложить альтернативное видение будущего?» Как оказалось, вопрос был не таким уж простым, и потребовал реверсивной хроники событий по всем фронтам, от политики и культуры до социальной разобщенности XX века – на обоих полушариях планеты Земля: США, Британия, Франция, Германия, Китай, Россия. Монтируя встык разнородные казалось бы события разных стран и идеологий Кёртис обнаружил феноменальную их схожесть, и связал две нити воедино: линию веры в социальный прогресс и чавкающие внутри каждого из нас агрессивную злобу пополам со страхом по отношению ко всему чужому и ненавистью к другим (расизм, антисемитизм и «охота на ведьм» с маккартизмом – следствия одной и той же бездны, свойственной всем нам. И под самый прекрасный саундтрек в мире сделал обезоруживающий вывод: мы сегодня находимся в поляризированном мире потому, что мы же сами – а точнее, наши предки в XX веке - «просрали все полимеры». Как правые, так и левые. Как государства, власть предержащие, банкиры и медиа, одновременно с психологами и спецслужбами. Так и левые радикальные движения, от китайской Культурной революции и Пражской весны – до вырождения черного протестного движения в чистое насилие против… евреев, когда сами революционеры (Фракция Красной Армии Баадера-Майнхоф, к примеру) оказались теми же, против которых они изначально так искренне и прекрасно протестовали, ударившись в городской терроризм: фашистами и нацистами. Как же это произошло? Почему мы оказались в очередной раз в тупике, но из которого теперь уже нет выхода: идеи протестных движений оказались так же дискредитированы в глазах как левых, так и правых – как были дискредетированы идеи правых с их «американской мечтой» или «буржуазной советской семьей» эпохи Леонида Брежнева? От ответов Кертиса, даже просто от его размышлений, и монтажных склеек, равняющих черные протесты в Чикаго конца 1960-х с кровопролитной подростковой революцией в страшном Пекине 1968 года, и с антииммигрантскими бунтами в Британии в те же годы – веет невероятной печалью одновременно если не со скепсисом, то с нечаянной мизантропией, напоминающей труды таких великих авторов как Шопенгауэр, Макс Штирнер, Ницше и Шпенглер.
Его документальная лента, на мой взгляд, одно из величайших созданий человеческого гения – а Адам Кёртис именно гений – кучу современных фильмов и сериалов наши потомки, которым мы в свою очередь оставим, по-видимому, совершенно выжженную землю, полвека спустя забудут, но только не этот сериал, который уже сегодня стоило бы изучать в школах – в очередной наивной попытке хоть как-то изменить этот гребанный мир и заставить слышать чужую точку зрения, не дегуманизируя противников (и, увы, эта попытка опять же обречена на провал!). Уже с самого начала сериала его, Адама Кёртиса, метод опрокидывает все ваши и наши представления о политическом и документальном кинорасследовании. Во-первых, он на моей памяти первый автор, который вовсе не желает политически ангажированно рассказывать вопиющую историю XX века в шаблонной манере: сначала было лимерие белых пригородов и скрытый расим, потом пришли прекрасные люди со светлыми лицами, хиппи, и устроили мирную революцию Детей Цветов, но за ними пришли нехорошие насильственные протесты, чему послужило спусковым крючком лицемерная деятельность властей и спецслужб, и тайных провокаторов. Кертис не говорит, кто больше прав, а кто виноват – условные левые или условные правые. Он сам пытается узнать, где лежит правда, а где скрывается ложь. Во-вторых, его эстетический метод феноменален отдельно: это что-то от смеси «Всемирной истории бесславья» и «Сада расходящихся тропок» Борхеса, который умел видеть совпадения там, где их не видел никто. Кертис одной из главной своей задачей видит поиски того момента, когда параноидальные теории заговоров сожрали наше сознание, и обнаруживает с изумлением, что теории про Иллюминатов распространялись именно акторами левой контркультурной революции на Западе. Но и его метод, метод самого Кертиса, издалека напоминает очередную теорию заговора – вот только это заговор, которого не было. Он ставит рядом, микшируя между собой, таких женщин как советская балерина Майя Плисецкая и жена Мао Цзедуна Цзян Цин, вдохновившая Хунвейбинов (казалось бы, что может быть общего между советской балериной и китайской Железной Леди?!), от Плисецкой он бросает мостик к авторше «Овода» Этель Войнич, от Войнич – веревку к ее предку, придумавшему бинарный язык, упрощающий и рационализирующий процессы в человеческом сознании, который позволил взрастить идею искусственного интеллекта, в свою очередь, сразу же поставленного на службу государственной полиции ФРГ, которая именно с его помощью - и компьютерной сети - не только отыскала левых террористов Баадера и Майнхоф, но обнаружила к тому же и миллионы «несознательных немцев», потенциальных государственных террористов! Главный рулевой этой системы, офицер полиции Германии Хорст Герольд, в свою очередь, пришел к неожиданному для себя мнению: что причиной недовольства и протеста миллионов членов общества стало не только и не столько наше внутреннее стремление к хаосу, агрессии и страху, сколько и неидеальное иерархичное общество в том числе. И либо мир исправит эти недостатки общества – либо вам придется контролировать людей и держать их в узде с помощью консьюмеризма, погружения в «дримленд». От этих слов Герольда автор переходит к описанию знаменитых двойных похорон в «Германии осенью», убитого революционерами бывшего нациста и промышленника – и самих погибших революционеров, похорон, которые не только окончательно разделили общество, но и убили все желание как-либо против кого-либо протестовать. Сцену похорон Кертис микширует со сценами суда над ячейкой «Черных пантер», которая под лидерством молодой чернокожей Афени Шакур доигралась до того, что уже желала вырезать всех нью-йорских лендлордов, которые драли в три шкуры именно с чернокожих арендаторов, резать предлагалось по национальному признаку, ибо лендлорды были почти все поголовно евреи. Группировку Шакур оправдали сенсационно – так как оказалось, что большую часть насильственных идей сгенерировали провокаторы ЦРУ или ФБР, однако и сами эти провокаторы считали идеи «Черных пантер»…прекрасными. Ибо, рассуждает Кертис, не в провокаторах только вина и проблема, но и в самой агрессивной злобе и страхе черных протестантов против белого американского населения (которое тоже скрывает в себе агрессивную злобу против чужих, и страх – перед всем чужим; «Ад – это другие», писал Сартр). Активистку Шакур автор микширует с британским активистом Майклом X, начинавшему как…лендлорд и гангстер, сдававшем трущобы иммигрантам и черным (только потому, что сами британцы были страшными расистами – и ненавидели собственных же граждан из Британского Содружества, если они были небелыми, и никаких квартир им сдавать не собирались) – Майкл X окончил как Чарльз Мэнсон, присвоив кассу черного агрессивного движения, он приказал своим соратникам убить дочь консервативного политика, которая узнала о том, что он мошенник и аферист. Убивали ее так, как убивали члены секты Мэнсона жену Романа Полански, и как герои-социалисты убивали в «Бесах» Федора Достоевского Шатова и остальных противников. Майкла X микшируют, наконец, вновь с женой Мао Цзедуна, революция которой привела к массовому насилию и кровавым погромам в Пекине и других селах и городах Китая, потому что именно она вытащила на поверхность агрессивную злобу и страх перед чужими, свойственные всем людям на Земле, и китайцам, разумеется, в частности. Но ведь начиналось же все прекрасно: одно время о Цзян Цзин писали самые умные феминистки Америки, она была популярнейшей и могущественной женщиной в мире, а Мао стал культовым для западных революционеров. И все это кончилось тем же, чем кончились все остальные революции: она тоже проиграла, перед этим утопив в крови всех своих врагов. И самое парадоксальное, чем кончили самые радикальные черные пантеры: один стал в 1970-х популярным на ТВ кулинаром, другой открыл модный дом по пошиву «революционных брюк». Они тоже погрузились в «дримленд».
И это только одна из сюжетных линий, демонстрирующая гениальную эквилибристику акробата и жонглера Кертиса – он смотрит по диагонали, и замечает то, что другим тоже бросалось в глаза, но они не пожелали это – по политическим, в том числе, причинам – увидеть, заметить и осознать. Позволить себе усомниться в собственной правоте, такой же агрессивной и примордиально-тупой, как у самого жестокого хунвейбина. Пацифист Джон Леннон был одним из спонсоров Майкла Икс! Авторы розыгрыша про Иллюминатов всего лишь хотели продемонстрировать всю бредовость теорий заговоров – но именно Иллюминаты стали сами теорией заговора! В свою очередь, нет разницы между правыми, уверенными сегодня в заговоре педофилов в Демократической партии США, и левыми, уверенными сегодня в заговоре Трампа, который «действовал по указке Путина». Это все те же Иллюминаты, тупая и невежественная уверенность в собственной правоте и закулисном заговоре как левых, так и правых. Как и агрессия движения БЛМ (Black Lives Matter) по модулю оказывается равна агрессии захвативших Капитолий поклонников Трампа, и просто в очередной раз история свершила круг, уровняв между собой применяющих насилие к «полицейским свиньям» (в 1960-х и 2020-х) с тем насилием, которое на регулярных основаниях совершают многие полицейские – по отношению к черным и мигрантам.
Посмотрел всего две серии из шести (а это почти три часа) главной сенсации последних недель по обе стороны Атлантики, и, откровенно говоря, потрясен так, как редко бываю потрясен от просмотра даже художественных фильмов. В финале первой серии я испытал мощнейший катарсис, вплоть до слез. В финале второй серии я просто завороженно смотрел в погрузившийся в темноту экран на фоне рок-музыки, оцепенело и растерянно. Сериал носит название песни Кайли Миноуг, по-видимому (2001 года музыкальный хит), но к нему идеально подошла бы и строчка из Джима Морррисона: «Никто не вырвется отсюда живым». Всё - безнадежно. Мы все - проиграли (и левые и правые). Мы все «и убили-с», перефразируя реплику героя Достоевского из "Преступления и наказания". Но почему-то веет от этой трагикомедии - трагедии, всякий раз вырождающейся в фарс - не затхлой безысходностью Ада, из которого нет никакого выхода, а вот той великой печалью, которой был охвачен в поздние годы Ницше, сошедший с ума, когда в слезах целовал избитую извозчиком лошадь.
Когда досмотрю, обязательно вернусь и дорасскажу, чем все дело кончилось. Нашел ли Кёртис выход из лабиринта, или нет? Но как правильно сказал один из западных рецензентов: кажется, Кёртис узнал что-то такое про всех нас, чего мы сами до сих пор не знали – а точнее, поправил бы я, мы знаем об этой нашей тайне прекрасно, но нам очень хотелось бы об этом совершенно забыть.

магический мир простой души, Небесная Матушка и поющие ангелы [повесть о кроткой в Третьем Рейхе]

«Родной край: хроники Германии» (Heimat - Eine Chronik in elf Teilen, 1984) Эдгара Райца

Вязы и дубы едва скроют от заплутавшегося путника ветхий домишко с заколоченными окнами. В нем на втором этаже, чуть справа от огромного зеркала висит эта картина, принадлежащая, быть может, забытому голландскому или немецкому мастеру, или неизвестно какой национальности анониму из средневекового монастыря, разрушенного еще в те стародавние времена, когда на землях Рейнланд-Пфальца, Саарланда и Лотарингии сурово правила легендарная Брунгильда, королева Австразии. Мало что изменилось с тех пор, разве что горы измельчали, человек отвоевал себе пару долин с климатом, благоприятным для садоводства и виноделия, да с позапрошлого века повадились ходить сюда разного рода бродяги и странники из далеких земель. С картины можно смахнуть пыль, и осветить старым фонарем, достав его с захламленного чердака. И чудо откроется перед вами: холст живой, и картина живая, в одной точке собравшая окружающий в пространстве и времени маленький космос немецкого селения с его «ста годами одиночества», который никакой ветер не унес, а, напротив, вобрал в один Алеф, и волшебным образом схоронил на кинопленку, цветную и черно-белую, пастельную, с сепией. Зима и лета на полотне рядом, как в книжной миниатюре солнце и луна вместе светят над деревенькой, меняются времена года слева направо, лета скатываются по небесного цвета наряду Богоматери в лазурное озеро, превращаясь в воды, на которых плавают утки да лебеди. Мужчины выпивают у кабака. У кого-то похороны. Вдали играет музыка – там свадьба, девушки поют, мальчики устроили дружеское состязание. Пролетел старенький аэроплан, оставив по себе пару облачек. Приходят из города люди, строят большую дорогу. Уходят эти люди в города. Бомбы над домами взрываются. Наступает и проходит война. Женщины хлопочут по хозяйству, местный дурачок стреляет по телеграфным столбам, уходящим куда-то далеко-далеко за горизонт, за правую руку Богоматери, которая с любопытством свесилась с небес, и как ребенок жадно наблюдает, как по дороге идет уже немолодая красивая девушка, вон там, сразу за околицей. Выходит девица за деревеньку, идет девица дальше, звезд вокруг не сосчитать, говорит она про себя, ожидая встречи с милым, как пойдут они по полям и горам, и залягут в высокие травы, никому не сыскать, да будут птицам подражать, да друг дружку целовать. Выйдет девица к погосту старенькому, сколько лет деревеньке, кто же считал, весело и смеясь подойдет она к холмику, где милый её ждет-не дождется, снимет да постелет косынку белую, поправит волосы, цела заколка, сядет девица на могилку с крестом рядом – и завоет.

Ах, Мария, Мария, простая ты душа, и мужа своего не сберегла, и любимого смерть-война унесла. Но поплачет своё Мария, и снова по хозяйству хлопочет, обед готовит, сыновей встречает-провожает, горит в окошках огонь – издалека было видать, и всегда горел, пока жила Мария, и был теплый очаг в её доме, но осталась Мария одна, разлетелось гнездо, кто-куда, сыновья стали реже захаживать, поседела девушка, чаще сидела за столом в одиночестве, руки от безделья сухие стали, некому стало готовить обеды, не кому пуговицу пришивать. Устроила она напоследок всему селу праздник, за свои деньги угощения соседям, танцуй, веселись до упаду, в мою честь. И танцевали, и пили, и веселились, добром поминая Марию люди, улыбавшуюся всем всегда, радушную, неунывающую никогда, старушку чудную, душу кроткую их городка – но отлетела и душа Марии. Умерла Мария, и смерть только ее собрала детей и внуков со всего света в дом, милый и бесприютный теперь, где лежала она холодная и некрасивая в гробу, помрачнев лицом. И хоронили Марию под страшным дождем всем городом, под холстом лазурного покрывала Небесной Заступницы, что свесила ножки свои с облачка, с Марией рядом, и лузгают они там семечки, и говорят обо всём. И плакали уже дети о Рахиле своей, и не могли утешиться, ибо её нет.

Collapse )

Гильда на детской карусели

Знаменитый величавый голос Орсона Уэллса дрогнул, когда его спросили десятилетия спустя после брака и развода с ней: «Правдивы ли слухи об инцесте Риты Хейуорт с её отцом?» - «Да, это правда, - ответил он. – Эдуардо, её отец, насиловал Риту днем, а ночами танцевал с ней дуэтом на сцене». Рите в 1930-х годах не было и шестнадцати лет, когда публика принимала её за жену Эдуардо Кансино, танцора испанского происхождения. Хейуорт ненавидела самый известный свой фильм «Гильда», со знаменитым танцем-«стриптизом», в котором она многозначительно по очереди снимает длинные черные перчатки. Но в еще большую ярость кинодиву 1940-х, пин-ап икону, плакат с изображением которой был одним из самых популярных среди американских солдат Второй Мировой, привела новость о том, что её портрет был наклеен на атомную бомбу, сброшенную в рамках ядерных испытаний на атолл Бикини. Рита, впав чуть ли не в бешенство, собиралась лететь в Вашингтон и устраивать пресс-конференцию – но боссы студии «Коламбия Пикчерс» запретили ей, «потому что это было бы непатриотично».

«В моей жизни было множество несчастий – а у кого их не было?» - говорила она, окончательно спившись под старость лет, еще не затронутая Альцгеймером. «Рита – была одинокой, печальной девочкой вдали от киноэкрана», - вспоминал голливудский агент Бадд Бертон Мосс. После ее смерти экс-супруг, кинопродюсер Джеймс Хилл, в своих мемуарах рассказал о самом утешительном воспоминании Маргариты Кансино: соблазненная звуками карусели, девочка сбежала от бдительного внимания отца и рутины танцевальной практики (да, она не очень-то любила танцевать) на причал Нью-Джерси, чтобы немного повеселиться. Рита рассказывала мужу, какое удивительное спокойствие нашло на неё, когда она обнаружила себя одиноко сидящей всего лишь на карусельной лошадке.

«С тех пор, если мне не нравится, где я, или с кем я, или я не нравлюсь сама себе – что случается чаще всего – я вспоминаю ту карусель, и как только я слышу её музыку, я снова оказываюсь на той лошадке, - говорила Рита Хейуорт. – И в то же время мне становится грустно, потому что, так или иначе, кто-то тоже придет покататься на карусели – и мне придется уйти».

Abused and beaten, trapped by her image, ravaged by Alzheimer's... Of all the sob stories in Hollywood, Rita Hayworth's may be the saddest

Больше я мою любимую «Гильду» пересматривать не буду.

величайшее проявление человеческого духа из-за величайшего проявления человеческой дурости

«Полет Орла» (Ingenjör Andrées luftfärd, 1982) Яна Труэля

Летом 1897 года после относительно недолгой подготовки к такому авантюристическому предприятию, одной неудачи и длительных денежных сборов, в которых поучаствовали и Альфред Нобель со шведским королем, инженер-естествоиспытатель с двумя другими горе-путешественниками поднялся в бледное арктическое небо на «самом большом воздушном шаре в Европе» (построенном, впрочем, французами) и под гордые крики солдат «Да здравствует, Швеция! Долгой жизни Его Величеству» отправился на Северный полюс при попутном ветре. Полет продлился два дня, и завершился экстренным приземлением в арктических льдах в силу законов природы и логики, каковые высмеивал или опровергал первый шведский воздухоплаватель Саломон Андре на диспутах с учеными, крутившими в ответ пальцами у виска и предрекавшими ему катастрофу. Два месяца потом три несчастных недопокорителя полюса блуждали в потемках: неделями шли на Восток, в то время как льдина относила их к Западу, и наоборот – сюжет, как не крути, для комедии. Пока не устали. Шведская нация искала своих сынов 30 лет, а нашли их скелеты норвежцы, победить которых на исследовательском арктическом поле так мечтали подданные шведского короля, обиженные отсутствием собственных подвигов во имя нации и короны. Хоронила останки героев вся страна, на дворе были 1930-е, в моде по всей Европе была любовь к Отечеству, великим героям, нации, крови и свершениям во имя страны. Еще через 30 лет историю подвига новое поколение шведов, занятое больше сексуальным раскрепощением и хипповской свободой, нежели патриотическими авантюрными экспедициями во славу короны – пересмотрело, член либеральной партии (что весьма характерно) Пер Улоф Сундман выпустил скандальную книгу «Полёт инженера Андрэ», развенчавшую славу героического арктического воздухоплавательного путешествия, в которой по пунктам объяснялось, почему полет был обречен изначально. Старое поколение шведов, воспитанное на романтических книжках, чтило память участников экспедиции, считая их деяние высочайшим проявлением человеческого духа – младое племя шведов назвало его величайшим проявлением человеческой дурости. Гражданской войны, разумеется, не случилось. Труэль в 1980-х экранизировал книгу с самим Максом фон Сюдовым в роли инженера Андре, фильм немного прошумел на западных экранах и оказался на долгое время практически забыт. От всей трагедии и полемики патриотов с либералами осталась лишь горстка замечательных фотографий одного из членов экспедиции, Стриндберга, фактически задокументировавшего черно-белыми картинками гибельный поход, включая и удачную охоту на белых медведей, мясом которых он и его друзья питались, пока один белый медведь не оказался более удачливым, и не сожрал самого Стриндберга. Причина смерти двух остальных путешественников – до сих пор остается предметом споров и многочисленных исследований.

«Полет Орла» по понятным вышеперечисленным причинам не является исчерпывающим рассказом и описанием подготовки путешествия и закономерной трагедии, фильм по сути был в свое время аргументом в полемике, в которой Труэль занял сторону либералов. Историю арктической экспедиции Андре в героическом духе мог бы снять Вернер Херцог, хотел написать я, но вдруг подумал, что он ее фактически и снимал всю жизнь, «Фицкарральдо» и «Агирре» - ленты, вокруг которых можно долго и сегодня ломать копья, считая деяния здешних героев либо величайшими проявлениями человеческого духа, либо человеческой дурости, битвам романтиков со скептиками, патриотов с либералами, авантюристов с буржуа несть конца, и вряд ли они завершатся даже во времена смартфонного поколения зумеров, предпочитающих виртуальную удобную реальность неуютным похождениям во льдах. Визуально же картина – еще один шедевр Яна Труэля, автора великой дилогии о шведских иммигрантах в Америке (тоже, по сути, авантюристах, ницшеанских покорителях самих себя). И если в первой половине автор еще вяло полемичен, карикатурно рисует инженера, который, уже зная правду о том, что на воздушном шаре до полюса не добраться, был вынужден лгать, так как в него верила вся страна, и он стал символом патриотизма – то вторая половина картины, напоминающая первый сезон сериала «Террор», удивительным образом заставляет симпатизировать не только молодым персонажам, которых якобы обманом взял в экспедицию злонамеренный тщеславный Андре, но и самому инженеру. Парадокс, но именно человеческая дурость и фейл привели к тому, что из троих совершенно неопытных шведских интеллигентиков начали вырисовываться контуры настоящих мужей, которые проиграли в борьбе не столько даже природе и здравому смыслу, сколько Господу Богу, а это уже, согласитесь, совсем другой коленкор. Бессмысленное, нелогичное, дурное путешествие, о котором писали все европейские газеты, а потом перемалывали языки шведские либералы и патриоты – уходит на второй и третий план. На первом плане оказываются любимые Херцогом авантюристы, для которых нет разницы между дуростью и духом, и важнее не что, а как. Если бы невероятным образом воздушный шар достиг Северного полюса, и героев на руках носила бы вся Швеция – они бы не стали в настоящем смысле героями, скорее тщеславными персонажами газетных передовиц, со славой на 15 минут. И их экспедицию точно так же могли бы полвека спустя критиковать – ведь хотя подвиги и совершаются во имя кого-то или чего-то, героизмом и доблестью всегда считалось прежде всего преодоление себя, превращение из недо- в сверхчеловека на короткое время. И настоящий подвиг – почти всегда безымянный. И совершенно не имеет значение, и никогда не имело, оказался ли он осмысленным и удачным, или же бессмысленным и напрасным. Героическими сердца трех несчастных сделала неудача, трагедия, выживание и смерть. Не взлет воздушного шара, а его падение. Не патриотическая попытка сделать что-нибудь великое «как норвежец Амундсен» из понятного шведского ресентимента, свойственного многим странам и нациям с великим прошлом и мещанским настоящим. А слишком человеческая попытка просто выжить, и добраться до родины. Эти трое, которых потом будут поносить потомки («на хера было вообще лететь на воздушном шаре на полюс!? – дома, что ли, не сиделось, балбесы!?») два месяца смогли, нет, не так, СМОГЛИ, выжить там, где нет ничего, кроме Бога холода и голода, не будучи опытными арктическими путешественниками, совершенно не верно подготовившимися к походу (даже сани взяли не те), уже знавшие, что они проиграли и в Стокгольме им стыдно будет смотреть в глаза соотечественникам. Многие назовут, и за дело, их экспедицию величайшим проявлением человеческой дурости, но вы как хотите, а я не могу.

Арктическая экспедиция Андре поставила окончательную точку в романтическом столетии, воспитанном на операх Вагнера и романах Жюля Верна. В длинном ряду других раскритикованных впоследствии авантюрах XIX века она неслучайно оказалась именно неудачной, время романтиков уходило, наступал XX век, для которого и африканские экспедиции Генри Стэнли, отыскавшего в дебрях великого Ливингстона, уже не носили столь ослепительного героического ореола, ему припоминали расизм и многочисленные напрасные жертвы его команды, не говоря уже о создании бельгийского государства Конго, на концлагерных работах которого погибло до половины его чернокожих жителей. Но и Стэнли героем сделало вовсе не создание государства, отыскание Ливингстона или открытие Великих африканских озер – а его выживание вместе с несчастными африканцами в дебрях страны, где пигмеи атакуют их отравленными стрелами, а от голода члены экспедиции умирают почти ежедневно, и совместная бурная радость бледнолицых с чернокожими («они – братья все-таки наши!» - восклицает растроганный Стэнли со своим бременем белого человека), когда они все-таки доходят до озера. Тоже, конечно, можно задаться вопросом, на хера они вообще туда забрались?! Сидели бы дома! Господа, если бы на заре человечества люди сидели бы по домам, мы до сих пор грелись бы у костра в холодных пещерах.

Фильм про бессмысленную и обреченную экспедицию на воздушном шаре к Северному Полюсу мне напомнил еще биографию Кьеркегора, который нарочно отказался от своей любимой девушки Регины, в абсурдной вере, что Бог её ему вернёт, и они будут вместе счастливы (как Авраам, писал он, готов был убить своего сына, веруя, что Бог этого все равно не допустит, а если допустит, то вернет сына живым). Умер он без Регины. Регина прожила с другим человеком долгую счастливую жизнь, к ней многие годы спустя фанаты Кьеркегора совершали паломничество, к старушке, которая, чего уж там, искренне любила Серёна всю эту счастливую жизнь. Вот эта абсурдная вера в то, что логически невозможно, потрясла меня больше, чем все его или Ницше, тексты. И он прав, я считаю. На небесах, если они существуют, он встретился со своей Региной. А мы все, кто не отказался от любви, если и окажемся в раю, останемся без любимых. Ибо на Земле надо было от них отказаться, совершить подвиг. Вот и проживайте теперь бесконечную жизнь в одиночестве, неверующие, скажет нам Бог. Инженер Андре не был лжецом, он был верующим, проигравшим в борьбе с удушающей логикой мира. И все-таки оказался прав, по-моему. Это было пусть глупо, но красиво. А ведь со стороны, из нашего времени, решение Кьеркегора выглядит дикостью, дуростью, его бы к психоаналитику нынешние отправили бы. В лучшем случае. Но я его за такое решение люблю. А нынешних не очень.

Плюс запощу цитату из Генри Стэнли, из головы месяц уже не уходит. Про авантюризм и внезапное, обезоруживающее понимание человеческого. Если бы Достоевский или Христос такое написал, я бы не был так удивлён. Но написал уже пожилой циник, любитель приключений, для которого любая жизнь в его экспедициях недорого стоила, тем более, жизнь чернокожего. Когда я прочитал это, неделю не мог продолжать чтение его "В дебрях Африки" про, как выяснилось впоследствии, ненужный подвиг спасения Эмина-паши. Сотни людей погибло зря, как будто. Нет. Не зря. Этот золотой абзац тому пример.

"Придя в Аведжили, при впадении реки Непоко, жена барабанщика-маньема очень красивая женщина пошла в огороды нарвать зелени. Туземцы сидели в засаде и пустили в нее семь стрел. На крик прибежали люди и принесли ее в лагерь; но только что мы собрались спринцевать ее раны аммонием, как она упала, подняла руки, обвила ими шею своего молодого мужа, глубоко вздохнула и умерла. Все это было очень трогательно. Желал бы я знать, что бы на это сказали те путешественники, которые утверждают, что африканцы не ведают ни привязанности, ни любви, ни ревности. В отряде была другая женщина-маньемка, на которую нельзя было смотреть без отвращения: вся она была изуродована и покрыта оспенными язвами, издававшими невыносимое зловоние, однако ее муж все время ухаживал за ней и служил ей с безграничной преданностью и нежностью. Каждый день мы видели смерть во всех видах, но любовь — и любовь самая возвышенная — всякий раз сопутствовала ей, как настоящий ангел-хранитель, и украшала самую смерть. Бедные, невежественные, но кроткие создания, смирнейшие представители человечества, никто вас здесь не видит и не знает, никто не воспевает ваших благородных самопожертвований, вашей верности до гроба и нежнейших чувств. Но вы все-таки братья наши, потому что, так же как мы, умеете приголубить и успокоить в самые тяжкие минуты и при самых суровых условиях, умеете расточать перлы состраданий тем, кого вы любите."