Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

"И когда проснулся, я увидел море, только море было кроваво-красным" [вулканы как протобоги]

«В самое пекло» (Into the Inferno, 2016) Вернера Херцога

Херцог, ницшеанец арийской наружности и романтический авантюрист, всю карьеру снимавший преимущественно о сверхчеловеческом, о человеке рискующем, о мирах, принципиально противоположных буржуазной городской цивилизации, нередко обвинялся (кем именно, сейчас и не вспомню) в определенной квази-фашистской эстетике. Между ним и поздней Лени Рифеншталь, в своем восхищении доходившей чуть ли до эротического экстаза, фотографируя мускулистые тела африканских дикарей, далеких от белой западной цивилизации, можно провести если не сплошную, то извилистую пунктирную линию. Сходен с радикальными традиционалистскими взглядами, в частности, приведшими к строительству Третьего Рейха (но только этим, разумеется, не исчерпывающимися) он и любовью к первобытному, языческому, дикарскому началу, и, как следствие, к магическому и апокалиптическому мышлению. Его, в целом, можно представить Воином Традиции, даже если он сам с этим не согласится. Именно поэтому его ленты, в особенности, документальные, уникальны: его оптика заставляет вас либо признать за ним правоту, либо напрочь отказаться от знакомства. Даже в своем документальном фильме про интернет он уделил немало времени разговорам о возможной катастрофе, который несет в себе прогресс (опять же, привет традиционалистам), а главный вопрос, который он задал смущенному Илону Маску, был «снятся ли ему сны и какие»: «Честно говоря, мне вообще не снятся сны. Хорошие, я имею в виду. Я запоминаю только кошмары», - ответил ему Маск и задумался.

Into the Inferno – кино не только и не столько про вулканы и их демоническую завораживающую красоту. Это удивительная лента по использованию как визуальных образов, так и музыки и моментальной – монтажной – смене декораций. Сопровождаемая преимущественно церковными православными песнопениями монашеского хора Киево-Печерской Лавры и великим «Всенощным бдением» Рахманинова, она под суровый, аскетический и магический голос Херцога, точно призывающего все вулканы мира уничтожить это ослабевшее, деградировавшее вследствие цивилизованности человечество, переносит зрителя от океанических племен, еще не давно бывших каннибалами, в Восточную Африку, на плато Эртале, где 100 тысяч лет назад зародилось человечество, и до сих пор на территории всего в несколько квадратных километров ученые-антропологи находят останки первых наших предков. Сколько их было тогда? Сотня, другая, тысяча? Привлек гоминидов сюда вулкан, грандиозное извержение которого подарило первому человеку (или сделало из проточеловека – человека прямоходящего) обсидиан, материал, идеально подходящий к наконечникам для стрел, возможно, первого в мире оружия. Человек начался с войны – этого прямо не говорит Херцог, но это очевидно само собой. И сегодня на этом плато лучше не появляться без сопровождающего: тут до сих пор воюют местные племена до последней капли крови.

Collapse )

увидеть улыбку Бога в улыбке полумертвеца [как завоёвывают Фортуну кавалеры великих «Да!»]

Увидеть улыбку Бога в улыбке полумертвеца. Увидеть улыбку Бога в улыбке кривой, некрасивой смертельно больного – и поцеловать этого Бога в уста. Только такое «да» стоило бы расценивать как «да» настоящее, как «да» раскавыченное. Ответить жизни «да» и перекинуть через воды Стикса хрупкий мостик. Ответить звонким голосом поэта и певца. Героя «да», Орфея, в тот день, когда он спустился в Аид за погибшей любимой, и снова её потерял. Орфея «да» в тот день, когда вакханки разорвали на части и его самого. Должно быть, он встретил менад с превеликим спокойствием.

Увидеть жизнь как перевернутую параболу – с одной только точкой максимума (и, может быть, эта точка – не год, не неделя, а час), по отношению к которой не только прошедшее воспринимается необходимым напряжением силы, судьбой, ступенями – но и вся катастрофа после. Катастрофа как отражение в зеркале, как «эхо счастья». Круги от камешка драгоценного, в озеро брошенного, колебаниями по водам времени, неумолимо расходятся – в прошлое, будущее. Увидеть день, когда воссияет корона на твоей голове, и разглядеть за ним вечерний отдых свой на острове Святой Елены. Не вынести себя за скобки формулы (и прочь с листа вообще!), за равенством которой в итоге тихим светом мерцает круглый ноль. Вот «Да», покоряющее само неизбежное. «Да», что на Фортуну оказывает воздействие подобно удару хлыста: эта сука танцует перед тобой на цыпочках. Фортуна жестока потому, что ищет себе достойного. Ищет того, кто осмелится покорить её, а находит лишь толпы готовых броситься перед ней на колени, под ноги. И она мстит им, давя толпу колесом своим, одним из четырёх в её Большой колеснице. Она благосклонно взирает на будущих королей, и – в особенности – на бывших. На тех, кто в разодранных мантиях, в грязи городских площадей, на плахе  – поминают лишь добрым словом Фортуну, сжимая зубы, выдавая достоинство блеском стали в помутневших глазах. Они знали «Да», великое и роковое, вершину, где дышится горным воздухом, и горная стоит благородная тишина. Вершину, с которой срываются, падая в гордом молчании. И висит над пропастью благородная и уже надгробная тишина.

Но становятся ли фаталисты Её фаворитами? Фортуна, конечно, велит переживать роковое падение загодя как фатальное, неизбежное. Верить в колесо Фортуны и жизнь-параболу – как в чеканную формулу, заповедь. Верить так же неистово, как в Бога верил Христос, и стоики в Фатум. Ах, но забывали они, что Фортуна – дама, влюблённая и в своё колесо лишь до времени, чтобы только танцующим па, кончиком туфельки сорвать с оси, наконец, колесо на огромной скорости и отправить его в неведомое. Ах, забывали они, что Фортуна – авантюристка, скрывающая за горной грядой восходящую невозможную линию, уходящую в выси такие, что, кажется, конца края подъёму нет, и не будет. Разве что где-то там, высоко, далеко, за туманами, по-над кружевом облачным расположено олимпийское золотое плато. Полюбившая с давних пор страсти оперы и игру в «роковую женщину», надевая привычную маску, Фортуна любит-таки, чтобы с нею при этом играли всерьёз, твёрдо веря, что она – роковая красавица, что она – Турандот, что она в этот момент – не играет. А иначе – скучает она: и тогда берегитесь. Надув губки она превращается в фурию.
Collapse )

девочка в комнате с фотографиями

  Жизнь - проявление негатива недописанной сказки. Ни времени, ни пространства. Лишь медленное погружение в фотографию слой за слоем. Незаметное нам падение - взмахнув руками тонем в густом многоцветном янтаре. Цепляясь за близких, работу, любовь и 'необходимости' погружаемся в лихорадочное оцепенение. Идешь на дно фотографии и смотришь в небо - туда, за карточку, в поисках, в поисках, в поисках... неизвестно чего. Стреляешь глазами по сторонам. Любуясь и ненавидя. Все глубже в толщу снимка, туда, откуда никакая перламутровая некогда в детстве поверхность уже не видна. Жадный до впечатлений и наслаждений теребишь себя образами, заглядывая - оглядываясь назад, на дно, вниз - за следующий слой-горизонт: что там? Приласкай, неизвестное, я жажду хищной красоты, мелочного, чтобы можно было потрогать, милосердия. Нервной, задыхающейся от нежности, доброты. Глоток за глотком, лакаешь и страждешь любви и любви и любви и понимания - захлебываясь в случайных воспоминаниях, в пряной и обжигающей жидкости, пьянящей и кутающей сознание в ватные одеяла душного паралича, посткоитального судорожного забытья, предваряющего пожиненную бессонницу. Дуреешь как от горячего волшебного снадобья, качаешь бессознательно головой, и хочешь еще. Не закрывать глаза - видеть новое! В пестрых фотографических водах линовать взглядами страницы собственного бытия, резать реальность на шелковые простыни и тонкие сладкие ломтики мармелада. Подниматься из вод не хочется. Вспоминать запрещаешь себе. И все заметнее проявляются приносимые подводными течениями события завтрашних дней - мистические феномены. Мгновения жизни твоей, будущего и прошлого, уже кем-то отснятые и изначально присутствующие на фотобумаге, дают знать о себе сновидениями и странными совпадениями. Изображение целиком видит только она - та, кто по ту сторону фотоокна, девочка в комнате с фотографиями.
  
Collapse )
Νυκτός

Орфея скорбное бесчувствие [Sol per te bella Euridice]

Шепоты, шепоты, шепоты, неба вздохами, падают на луга. Каждый слог ее имени как слеза. Траурной ленточкой в волосах растрепанных, растерянных нимф, берущих за руку утешить. Неспешно кутаются бьющиеся в ознобе озера в шепоты, слезы плача его легче воздуха, серебристым крошевом волны туманов рисует его тоска. Горем потерявшего возлюбленную свою несчастного задыхаются скорбные небеса. Танцуют в обратной дурной последовательности ее подружки, не в силах сделать новые элегантные движения, не видя друг друга за пеленой печальных, пепельного цвета, мелодий. Тающие в дымчатой мороси - нимф реверсивные па. Безутешный, цепенеет в холоде вызванного собственным плачем-песней по ней, мерцающего умирающей тоникой, перламутрового дождя. Туманы плачут, по земле расстилаются обесцвечивающим природу саваном. Нимф неслышные шепоты передают Богам вздохи его, подбрасывая до неба капли, подвешенные в задумчивом скорбном бесчувствии туманными сетками – силой дрожащего голоса любящего. Капли сбиваются птицами в стаи испуганно. В белые облака. Сам Орфей плачет. Мир, услышав его, останавливается, смиренно опуская тысячи глаз своих. По их хрусталикам ступает с гордостью строгая королева, любви заступница, покровительница нечаянного волшебства – то проснулась от лютого холода безнадежных стенаний его нежная, обнаженная, растроганная Красота. Tu se’ morta, se’ morta, mia vita ed io respiro, tu se’ da me partita per mai più, mai piùДушат слезы, не способный проговорить «тебя люблю», поэт опускается на колени, и кажется ему: любовь его посылает по шелковым ниточкам туманного Земли одеяния поцелуи – точки воды дрожат. Ищет он Эвридику, любовь свою, ищет повсюду. И не находит. Поет. И плачет. Красота поднимает его с колен и губами касается глаз певца – Богов взоры гонят туманов узоры увидеть это! – Красота утешает поэта, когда он плачет. Красота растворяет шепоты скорбные, говоря: Орфей, riposi in pace.

Ее голос был цвета апельсина

Дышать зеленью. Смотреть в громкие звуки. Слушать неровное (sic!) дыхание. Круг замыкается только в августе. Дышишь громко и звучно. Радостно. Мир совершенен. А язык, увы, нет. Дышать зеленью можно, но на бумаге такая фраза выглядит глупо. Смотреть в тишину – проще простого. Но поди напиши так – и слова разбегутся, покрутив у виска. Можно вслушиваться в чужое дыхание. Его слышно. Значит есть звук. Осязать звук. Когда децибелы щекочут твою кожу. Трогать шёпот. Пробуя ласковый шёпот на ощупь. Ласковый шепот цвета… скажем, сирени. Стало быть, есть и дыхание, и звук, и даже эмоциональная окраска, и – бог мой – даже цвет сирени влюбленно придерживающийся ее аромата (как стеснительный и некрасивый мальчик держится за ручку красавицы-девочки, прячась за ее спиной)! Мир сходит с ума в тот момент, когда на свет рождается «ласковый шепот цвета сирени и ее аромата». Это не трудно представить. Мир с легкостью объединяет то, что человеку до сих пор казалось невозможным. Кинематограф, живопись, литература, музыка – для мира даже не инструменты. А карты, которые он тасует неспешно в своей руке. Он способен выбросить любую их комбинацию в любой данный момент времени. Никаким Эйнштейном не проверена такая относительность. Водопад на месте старой разрушенной мельницы цвета ниспадающей со склонов воды, громко шепчущей (шёпотом, переходящим в гул), запаха свежести – того, который бывает по утрам в деревнях у таких водопадов. Водопад текуч, но в то же время его можно взять ребенком на руки. Новорожденным в ладони. Младенец постоянно будет кричать и просить маму. Это водопад. Представить его уже гораздо сложнее. Но это не значит, что не бывает водопадов цвета звезды, появляющейся ночью на небе вслед за Венерой – 16-ю минутами позже /не пытайтесь найти такую звезду на карте звездного неба, я ее просто выдумал/, только потому, что, ах, вы не можете себе такого представить.

/Август. Все воды небес вдруг рухнули разом на Землю, затопив ее. Красота бьет в нос терпким своим ароматом. Цвета мира, как истлевшая ткань, расползаются на составляющие, на лоскуты, лохмотья, тряпки, в прах. Цвета кипят во время ливней как на картинах импрессионистов. Их сразу много. Переливаются из одного цвета в другой. Радугой, оргазмами, маленькими смертями. Мир – средоточие сотен тысяч малюсеньких точек. Вдыхаешь цвета, и, захлебнувшись от восторга, начинаешь дышать кожей. Цвета разлиты всюду ведрами. Расплескались на холсте, будто кто-то пару раз встряхнул с нечеловеческой силой кистью над ним. А затем поджег его. И жар перекинулся не на бумагу – он захватил цвета. Но не спалил их, а заставил перекипать один в другой. Переливаться. Смешиваться. Саморастворяться в белом, в черном, в абсолютном бесцветье. И разом вспыхивать мириадами точек снова. Август – это парад бестолково и восхитительно беспорядочно плавающих красок на холсте. Холст мигом оживает. Картина шипит, заставляя пластилином плавится формы. Растаскивая их частицы по краям. Кроны деревьев чьим-то волевым решением перекинуты в небо. Зелени же так много, что она совершенно обезумела, очумела от своего бессмысленного великолепия. Она забирается в тебя, в меня, заползает в самые дальние уголки памяти и растворяет даже лед одинокого рассудка.

Collapse )