Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

осенняя канцона, прощальная павана без партнера [А́ве, Осень!]

Туман. И город обернулся рыбиной в потоке времени, и замер не дыша на дне вселенского ручья. И замок пал. И крепость нашу оставляет Осень, на зимние квартиры отводя остатки когда-то многочисленного войска. Закатанные в сталь и серебро полки понуро покидают еще не так давно расцвеченные ими же палаццо. Едва-едва доносятся до уха «grazie» прощающихся с всадниками дам. Зашелестели в чаще леса кирасиры. Открой окно, там, вдоль аллей услышишь звон и плеск кольчуг и касок, и робкий топот лошадей, проклятья рыцарей и мат солдат. Никто ни в чем не виноват. Все просто так случилось: кривлянье масок при дворе Фортуны! Натягивают музыканты струны – звенит тоской Луна, желая Осени-сестрице реванша и побед, «и всяческих вообще успехов». И гордо держит подбородок Госпожа, и царственно, неторопливо помавает десницей – приветствуя склонившихся до самой до земли кусты и дерева (на ветках вместо листьев дремлют птицы – десятый видят сон). И золотом торжественно сверкает чешуя начищенных доспехов. И шорох стали, серебра и шёлка палаток и накидок рыцарских на мостовых и в рощах городских так вездесущ и неразборчив. – Как звук ночного моросящего дождя! – как будто миллионы бабочек и птиц с поломанными крыльями пытаются взлететь, но бьются о стекло. И, маскируя армии отход, из собственных запасов Мадонна Осень, не жалея ничего, льёт щедро молоко. Туман бежит волной многометровой, клубится дымом и встает над городом и лесом раскидистым шатром, ощерившись то тут, то там верхушками дерев.

Девятый вал осеннего тумана. Скользящий шаг паваны: при шпаге кавалеры в оранжевых камзолах и дамы в красных платьях с шафрановыми шлейфами скользят друг подле друга в изящном танце. Последней исполняет танец Осень – павану без партнера – «просим, просим!» – ни короля у Осени, и ни дофина, но шаг ее стоически-безукоризнен, и грациозно-точен. И рыбина на дне замерзшего ручья дрожа от восхищения и состраданья к павшим, между прочим, в порыве нежности целует кромку льдины. И как же хорошо! Спокойно дышится, и небо так светло, что если не задернул шторы ты еще – то можешь разглядеть, как рыцари из свиты принцессы-полководца в сердцах бросают оземь что им так было дорого всегда – то золотые шпоры. А́ве, Осень! По мановению Ее святой руки – уходят с октябрем и боль обид, и мелочные ссоры. И горький запах скуки, и сладко-смертные духи живой тоски сгорают на кострах осенних канцон и канцонетт. В еще вчера угрюмое молчание души, и взаимомолчание с тобою – по мановению Ее святой руки вторгается шум времени, и бьются воды времени в невидимую вечность как в гранит: встревоженный и пробужденный многоголосой тихостью осенней ты сам с собою громко говоришь и жарко споришь. И свежестью полны и «да», и «нет», и кажутся неважными ответы. И мой к тебе вопрос, и твой вопрос ко мне – все только кружева на мантии осенней. Прощания, приветы, проклятья, слава дней – взлетают в небеса, под легкий пеплос Осени, скрываясь в складках пурпура Мадонны. Той царственной Мадонны, что, благодарно поклонившись в пояс нам, смиренная - ее поклонникам, пажам и кавалерам дает на всё про всё один ответ: «Благословенны будьте, милые мои. Благословенны. Amen».
  • Current Music
    «Schiarazula Marazula. Danzas Italianas del Renacimiento»/ Mauro Giuliani – «Guitar Works»/ Johann Pachelbel – «Canon»
  • Tags
    ,
воздушный шарик

карамельки

Когда ярко светит солнце, я всегда закрываю глаза, нежу веки свои в его сладких лучах. На оборотных экранах век солнце становится веретеном, бешено крутящимся вокруг оси, и краешком буравя глаза, завертывая всю небесную синь в меня. Лезвием срезая куски, ошметки голубого тела, бросая их на самое дно глазного моего яблока. Я открываю на минуту глаза. Небо уже не свежевыкрашенный свод в новом храме, а потускневшие облупившиеся фрески старого, краски хлопьями отрываются и порхают в вышине, падая там и сям на снегу. Снег тоже не свежий, он старый, гнилой, обмякший словно. Снег мхом порос. Или снежные равнины покрылись плесенью за давностию лет. А, может, в эти смурные февральские дни заболели лишаем. Но только на заплесневелый снег нет сил смотреть, и я опускаю снова набрякшие за две бессонные ночи веки, в надежде увидеть веретено, но там уже нет ничего, там другое кино, оно смущает меня, и вот-вот покатятся слезы, если бы не разучился я плакать. Там (представляете да?), там карамельки, белые сладкие продолговатые пилюли божества, Его таблетки, тыкаются в мои зеркала – я слышу звон стукающихся о поверхность глаз карамелек, слышу хруст образующихся трещинок, через которые они и проваливаются в глубину, проедая сосуды, в крови бурлят, достигают сердца…Ох, если бы сердце было еще молодым, здоровым, а не тем сморщенным губчатым телом, каким оно дрябло покачивается над диафрагмой сейчас. Карамельки в отчаянии бьются о сердца края, но все что может оно – дребезжать в ответ, дребезжать, волноваться, дергаться желеобразно, от него исходят какие-то волны старого радиоэфира, все голоса, крики и шёпоты угасших чувств. Я холоден, бесстрастный самурай. Безбоязненно открываю глаза, мне не надо таблеток, поднимаю взгляд к небу, спасибо, я пью всегда несладкий чай и кофе без сахара, забирай карамельки. И те, послушные зову, вереницей взлетают – нет, падают – в синь. Слышен тихий печальный звон далеко в вышине: так карамельки бьются теперь уже о небесную твердь – она лишь грустно вздыхает («еще один отказался»). Карамелек не видно на свету, но, кажется, я слышу перезвон их, возвращающихся обратно вхолостую. Вдруг понимаю, почему снег старый, мертвый, с плесенью: снегопад не идет больше, он уходит. Он уходит, не долетая до сугробов, и снежинки очень уж хорошо видны, некрасиво кувыркающиеся, сталкиваясь с карамельками, летящими вместе с ними туда же. Снег возвращается в небеса. Ожившее вдруг мое сердце весь день не на месте, кто его тронул, зачем, оно мирно спало, клубком свернувшись в проруби души, а теперь звенит неспокойно, и мне до самого вечера не по себе. Звон падающих «детскими слезками» в небеса карамелек все громче. На закате, когда небо похоже на зеркальную серебряно-малахитово-агатовую рифленую крышу покосившегося дома, они точно роятся над ней, проливаясь дождем, и карамельный звон уж очень громок и нестерпим. Грохот, он оглушает меня, я хотел бы спрятаться, убежать, закрыть уши, но, вместо этого, достаю видеокамеру и убиваю красоту, снимая ее, всю драгоценную крышу, поливаемую белым огнем, от края до края, заглушая, тем самым, кажется, шум в ушах. Пальцы замерзают сразу же. Беленькие, гладкие, холодные – они как карамельки без обертки на ветру. Облизанные и обсохшие.
Collapse )

Принцесса-Ночь

Ночь задыхается. В платье разодранном. Съеденном молью. У изголовья смертного одра метель легким дыханием кружит его останки. Взмахивая ими как знаменем. Приветствуя ночь. В день ее смерти. Ночь умирает. Спущены флаги. Слишком холодно, чтобы плакать. Тогда посмотрите просто в глаза ей. Проведите пальцами по волосам и…. У нее чахотка. Съедает рак. ВИЧ-инфицированна. Обречена. Ночное эхо разноцветных снов остаточной картинкой меркнет в небе. Темнота сгорает листьями чёрными в невидимом миру костре. Лохмотьями бархата. Моментами. Мгновеньями, которые вот-вот взорвутся белым. Ночь умирает ровно в полночь. Или позже. На рассвете.

Ночь. И чёрные блестящие глаза её. Вверх тормашками на самое дно их. Смерть - слепящая белизна. Бескрайняя пустыня, поедающая горизонт. Небо падает – в сладком ужасе – в мягкий снег. От этой карусели слегка кружится голова. И приторно сладко во рту. Тоненькой ниточкой рвётся наружу утробный звук. Всем всё равно. А цвета мутируют в белый.

Движения ночи стремительны, но элегантны. Неторопливый шаг аристократки. С царственной осанкой. Коней седлайте! Галопом, рысью....Тени ложатся по углам…. Бег ночи: волнующий и чувственный. Платье выскальзывает в линию. Черную. Хвост ночи впереди.  Мелькает раздражающе. Отсюда нам не видно, но она… Заметает следы. Хладнокровно. Пламя в ночи. Бьется точкой над самым куполом. Ее больше нет. Ночи никогда не будет больше. Порезала вены свои. В гордом одиночестве. Устав от попыток сказать что-то. Вернулась в Гефсиманский сад. Молча

В последнюю ночь мы были влюблены… И перебрасывались глупостями, шепотом и ласково…А утром поумнели. Ночь ненавидила рассудок. Стремилась выключать его. Закрывая пледом клетку с попугаем. Чтобы не кричал. Но ночь мертва. И голос птицы с каждым часом громче. Мир переполнен жизнью. Звуки, цвет и запахи насильственно влезают в душу.  Для большинства ночь это просто - «нет солнца». Темнота, помноженная на продолжительность. Рубильник времени. Засос на сердце. Успокоение на несколько часов. Но ее не догнать, настоящую Принцессу-Ночь. Ее Величество. Сколько угодно хватайся за шлейф королевского платья. В руках останутся хлопья сажи. Только пепел…