Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

phantasie

«Я думаю, что не смогу убить кого-то, кто любит Россию также сильно, как ты»

"Последний приказ" (The Last Command, 1928) Джозефа фон Штернберга

Чтобы попытаться понять ту немыслимую любовь, которая веет, где хочет, применительно к любви к России, и к «Последнему приказу» фон Штернберга, давайте представим, что Россию для героя этого фильма, сыгранного Эмилем Яннингсом, бывшего царского генерала, кузена царя Николая II, патриота, когда-то надменного сукина сына, ныне ничтожества – что Россию для него олицетворяет некая чудесной красоты девушка. Даже не так – просто любимая девушка. Он ее любит. Непонятно, почему. Любить не за что, а если и есть за что – то не поэтому он ее любит. Он любит ее не потому, что все его предки любили эту таинственную фею, и его «долг» любить. Нет, не поэтому. Он любит ее и не за красоту, потому что есть и другие девушки, в конце концов, не менее, а то и более красивые. Есть, наконец, и добрейшей души девицы, с которыми и жить-то было бы, наверное, лучше, удобнее и приятнее. Хуже того, нашего героя, царского генерала – девушка эта не любит. Она презирает его. Она плюет ему в лицо – а в фильме фон Штернберга метафоры буквальны, он порхающие романтические символы приколачивает к дубовому кресту и спускает на аллегорию псов болезненной реальностьи. Она, Россия, смеется над его любовью. Растаптывает его любовь. Слепая от ярости, топчет его, пинает, кусает. И это совсем не та ненависть, от которой до любви всего только шаг. Нет, наша девушка больше никогда не будет, да и не сможет его любить. Да чего там, ее в скором времени вообще не будет, такие дела. Некому будет отвечать взаимностью, старик. И не имело значения, за дело она презирала нашего генерала, в результате какого-то недопонимания, или, может, предательства (как считал наш герой). Но любопытно: что будет делать человек, любящий эту нашу фею по-настоящему, иррационально, несмотря ни на что – просто так? Будет ли он ее защищать? Конечно. За свою защиту она выцарапает ему глаза – но он все равно будет. Будет ли продолжать любить ее? Конечно. За эту слабость она будет презирать его еще больше, но ему что с того? Она будет спрашивать его, отыскивать причины, мотивы, точки отсчета нелепого чувства, пытаясь понять, почему он любит ее – он не ответит ей, а его туша, оплеванная и уничтоженная, будет пошатываться из стороны в сторону, взгляд будет бессмысленно блуждать, он не проронит ни слова в свою защиту. «А если у меня окажется другой, любимый мной, и ты мне потому совсем-совсем станешь не нужен, неужели будешь продолжать любить меня?» - «Да, буду».

Джозеф фон Штернберг, завороженный подобной иррациональной любовью, этой никому не нужной преданностью, проведет над нашим измученным героем с подачи безжалостной истории еще более жестокий эксперимент. Он поместит дышащего на ладан персонажа в новую систему координат. В похожие условия. Но только выключит все до сих пор поддерживающие его любовь составляющие. Быть может, он так любил Россию из-за царских наград? Из-за монархической идеи? Из-за своего дендистского аристократизма – ну, примерно того аристократизма, что сиял в глазах героя Штрогейма в «Великой иллюзии», или того, которым спасался герой «Леопарда» Висконти? Я, говорит мистер фон Штернберг, отниму у него эту аристократическую гордость и брошу эту элегантную собаку в грязь. Что останется? Дрожащая голова пришибленного Акакия Акакиевича? Оч-ч-ч-ень хорошо! Прелюбопытно! Возможно, он любил Россию из-за этой извечной любви к мифическому Авалону, называемому Родиной? Из-за всех этих березок, церквушек, конкретной «земли обетованной», смешно обставленной невидимыми флажками по периметру? А вот я отниму у него Родину. Не будет у него больше Родины. Нет больше никакой земли обетованной. Фон Штернберг выносит очередной икс за скобку, и, высовывая язык – выводит формулу дальше. Что у нас тут получается? Растерявший все иллюзии человек! Я так и знал! Утраченные иллюзии! Старо как мир! А-а-а, еще держишься, туша, еще пытаешься изображать из себя генерала – видимо думаешь, пока остаешься генералом, есть вероятность победы? Отнимем победу. Отнимем настоящую форму, выдадим бутафорскую. И сабельку игрушечную. Сражайся просто так, все равно проиграешь. Нет, хуже того, ты уже проиграл. Сражения остались в прошлом. Я возведу твой миф в степень мифа, накину на твое чувство киноиллюзию! Передвигает фон Штернберг фигурку дальше. Любовь к русской красавице? Убиваем русскую красавицу. Любовь России к тебе? Поэтому ты ее любишь? Терпеть она тебя не может. И все твои подвигы ради нее – ничто. И перед нами человек без свойств, казалось бы. Который не может, не должен, не в силах любить уже, в соответствии с математическими расчетами. Все – некий миф, ничто, помноженное на ничто, нуль. Иллюзия. Все сон. Все суета сует. Курение опиума.

Там, в скобках, ничего не должно остаться. У Бунина с Набоковым был хотя бы талант. У некоторых деньги. У кого-то аристократические манеры и голубая кровь и парижские заседания. Кто-то утешался философией. Но герой «Последнего приказа» остался безродной Каштанкой без хозяина. Как сотни и тысячи прочих. Он и не может приятно обмануться, что «история, мол, рассудит» -  не мыслит он больше абстрактными категориями. Он не может сказать, что где-то есть Бог, и Он на его стороне. После того, что с ним случилось, невозможно ему верить в высшую справедливость. Но он и билет почтительно не вернет. Нету у меня больше билетика, говорит он. Потерял-с, ваше высокоблагородие. Я, знаете ли, здесь притулюсь. Туточки постою. В прихожей ада. Ибо я уже побывал в аду, мне ваш ад более не страшен. Мне бы только присесть где, устал очень. Душа полумертвая, парализованная, болит. Не человек я, тень самого себя. Что-то когда-то было мерцающее, какая-то древняя и юная красота – но все куда-то ушло. Не знаю и не помню, где, ваше сиятельство, на перроне-ли, в 1917-м? В вагоне-ли поезда? В Голливуде ли, в 1928 году, на съемочной площадке, куда я притащил свое ненужное ни вам, ни людям, ни даже мне уже, разбитое старое тело – ради работы статистом за 7,5 долларов в день? Гордость, голубая кровь, царский крест, родина, любовь к женщине, вера в победу? Не смешите меня, ваше высокопревосходительство, сил нет смеяться, не знаю, где потерял все это, но ничего этого у меня больше нет.

Прежде чем перейти к самому фильму, подумаем вот над чем: может ли человек, который не любит Россию (по разным причинам) понять человека, который Россию любит? Ответ на этот вопрос не так прост и очевиден, как кажется на первый взгляд. Тут даже не очевиден сам вопрос. То есть, зачем понимать? В конце концов мир большой, можно любить что угодно, никто не запретит. Но тем не менее? С математической точки зрения, абстрактно и философски выражаясь? Чтобы объяснить, почему кино фон Штенберга о бывшем русском генерале, раздавленном Россией, судьбой, людьми, но до конца жизни представляющем собой величину, все-таки отличную от нуля, не просто красивое и хорошее, а великое – и чтобы попытаться ответить на вышепоставленный вопрос (а ниже будет понятно, почему тут важнее не слово «любовь» и даже не слово «Россия») мне придется каким-то образом довести сложносочиненную формулу любви до кристальной чистоты. И я начну с любимой мной спорной теории иррациональной любви. Не иррациональности любви, а иррациональной любви. Потому что любовь, она разная. И я вполне допускаю, что существует рациональная любовь. Тут и допускать нечего, как раз такая любовь чаще всего нам и известна. На вопрос, почему тот или иной человек любит того или иного человека, нам могут представить ряд ответов разной степени достоверности и экзальтированности: от «потому что она такая красивая» до «потому что она такая добрая». И это не плохо, это нормально. Но я думаю, это не совсем настоящая любовь. Это не та любовь, о которой я говорю, и о которой снял фильм Джозеф фон Штернберг. Чтобы иметь представление об «иррациональной любви», нам придется вынести за скобку даже «безумную любовь», «страстную любовь», «любовь к богу», «любовь к красоте» и «любовь к гармонии». Я объясню, почему.
Collapse )