Category: 18+

Category was added automatically. Read all entries about "18+".

phantasie

парадоксы механики элегантной эротики Галантного века [По направлению к Эросу]

«Шумовка, или Танзай и Неадарне» (1734), «Софа» (1742) и «Заблуждения сердца и ума» (1736-1738) Клода Кребийона

В мире Эроса – свободы воли не существует. Ее нет и в мире элегантной эротики Галантного века в сценах, когда камерная природа чувственной любви вводит человека в настоящие камеры заключения Эроса, где всякое сопротивление бесполезно. (Забудь надежду всяк сюда входящий). Можно желать отказаться от желаний. Можно сопротивляться чувствам на подходах к этой обманчиво воздушной, шелковой Бастилии. Можно, наконец, оглядываясь назад, честить собственное неблаговидное поведение, проклиная её или его, кто обесчестил и лишил тебя невинности. Но в мире Эроса – свободы воли нет. Это мир – параллельный нашему, там, как наивно верили самые умные представители XVIII века, живут сильфы и сильфиды, имеющие необыкновенно сильное влияние на простых смертных, не способных сопротивляться чарам Эроса. Мир, в который входишь незаметно (а особенно незаметно входят – невинная девушка и неопытный юноша), и из которого выпадаешь обмороком души. Социальный мир и мир, где действует механика эротики, тем более – элегантной, изящной эротики, тонких наслаждений и изысканных удовольствий – существует на обратных полюсах. Внутри мира Эроса законов социального мира тоже нет. Из дворца Социума – мир Эроса кажется поистине чудовищным. Что отворяет двери между двумя такими разными мирами, мирами, которыми правят разные Боги, мирами, подвластными таким разным законам (за одним исключением, кажется – обоими может править Рок)? Ключ между мирами – как вы уже догадались – любовь. В поисках этого ключа, быть может, и были написаны шедевры «про это» Галантной эпохи. Но у ключа к тайне – есть своя тайна. Не исключено, что неизмеримо более влиятельная на умы и сердца магия ключа заставляла многих гениев того времени говорить о самом ключе, т.е. любви (что оказало сокрушительное воздействие на романтиков), в тех выражениях, в каких столетия назад до них говорили мистики о любви к Богу. Кребийон – гений элегантной эротики и ланцетной хирургии любви-влечения, любви-страсти, первой любви, мнимой любви – ключ использовал по назначению, то и дело отворяя двери меж мирами, заставляя читателя то быть внутри эротически заряженной мизансцены, то, оказавшись снаружи, судить героев или оправдывать их. Его интересовал сам процесс взаимодействия миров, этой игры Эроса (или Рока), которой подвластны все. Вот свобода воли еще существует, и дама, даже если она «игриво играет в любовь» еще может высвободиться из объятий кавалера (что уже сложно), тем более, отказать в свидании. Не сесть на софу – уйти. Не ответить на записку. Избегнуть влюбленного взгляда. Но вот поклонник пал к ее ногам (часто встречающийся шаблон у Кребийона) – а это значит, что начался невидимый, неуловимый переход из мира обычного – в мир эротики, где сопротивления уже не существует, свободы воли нет. Это первый сигнал и первый шаг по направлению к Эросу, которому пока еще можно противиться. Дама или кавалер – на пороге условной бездны. Но вот – поцелуй в ручку (тоже часто встречающийся шаблон), в кребийновских новеллах это второй сигнал и персонажам, и читателям, что происходит роковое изменение реальности, время замедляется (именно медлит! – две минуты влечения ощущаются как два часа) – сигнал к тому, что двери в наш мир затворяются, и девушка или молодой человек скоро окажутся в полной власти Эроса (грубо говоря, похоти – но я не люблю этого слова, в большей степени потому, что оно дает Эросу негативную коннотацию), другого мира, где свобода воли не действует. Можно даже и после того, как кавалер поцеловал руку даме, из последних сил, сопротивляясь сердцу, нахлынувшим желаниям, рвануться вон, обратно, в социальный мир условностей, балов, будуаров – и победить Эрос (или себя). Но воспоминания о неслучившемся будут её или его преследовать ночами. Она – будет ненавидеть его: за то, что оказался послушным ей, её настойчивым «нет». Он – будет ненавидеть её за то, что в самый последний момент она выкинула их из сладкого мира Эроса, и больше всего ненавидеть себя – что не настоял.

Collapse )

вспоминая детство, мы видим Бога [Мадонна в зазеркалье]

"Ужасные дети" (Enfants terribles, Les, 1950) Жана-Пьера Мельвиля и Жана Кокто

«Les Enfants terribles» Жана Кокто, вызывая немыслимое по силе отторжение, впитались в мое сознание построчно. Я люблю эту книгу. И я ее ненавижу. Отношение с ней подобны странным психопатическим моим отношениям с текстами Эдгаром По,  Артюра Рембо, Э.Т.А.Гофмана и Франца Кафки. Любить их мне отчаянно не хотелось бы, но не любить не возможно. Я Нарцисс, который и рад был бы оторвать взгляд от собственного отражения, но нет сил, да и желание перестать смотреть скорее выдуманное; искусственнее обожания к изображению на водной глади. Только фото не мое, оно изломанное, вывернутое наизнанку....Выворачиваемое наизнанку в продолжении взгляда в омут. Как Флоренский объяснял перспективу икон находящимся по ту  их сторону Богом, всматривающимся вуайеристом молящимся в глаза, в лохмотья душ, наблюдая мельчайшие движения Психей коленнопреклоненных грешников, так появление этих текучих картинок, подернутых серебристо-лазурной пленкой, обязано небесной «камере обскуры» - темной комнате, где нас, перевернутых, и наши тени пришпиливают к матовому стеклу или белой бумаге бабочками таинственные коллекционеры. И мы, проживая жизни в темных детских, лишь отчетливее проявляемся на снимках неизвестных вуайеров. Металлического цвета негативы обсыпаны перемолотыми в сверкающую стружку зеркалами. Дымчато-серый, серебристый, металлик... Цвет серых плачущих глаз, бликующих в детской поздно ночью в свете далеких фар. Недопроявленные карточки в верхнем ящике стола, в коробочке с "сокровищами" в темной комнате человека напротив, человека с киноаппаратом на той стороне улицы, настройщика душ по ту сторону рая, художника по свету, кого-то вроде графика, набрасывающего необходимые для фильма портреты персонажей на улице.

И каждый взгляд в объектив омута – взгляд Нарцисса вуайеристу глаза-в-глаза. Как если бы красивая девушка, влюбленная в свое изображение, поднимала и опускала ресницы. Глядя на себя в зеркало. Рылась правой рукой в пустой сумочке. Глядя на себя в зеркало. Кивала самой себе. Поворачивала голову уже обнаженной, вздергивая подбородок и словно по касательной снимая свое же собственное отражение аккуратно. Скальпируя. Сворачивая его в бобину кинопленки складировала бы себя красавицей в определенной, отвечающей за данные день и час, ячейке памяти. Как если бы она даже корчила рожицы. Показывала себе язык. Целовала себя в зеркале, мастурбируя, не догадываясь о находящемся за амальгамой безупречно одетом молодом человеке, безучастного к ее прелестям гомосексуалисте-денди, позевывая который переснимал бы каждый ее кинокадр для своего гербария. Мадонна, сидящая в кресле, не позировала Рафаэлю. Она позировала сама себе – и потому в ее глазах столько лукавства, игривости, искушенности. Ее взгляд теперь еще и взгляд пленницы, украденной и спрятанной на холсте. Пленницы, пережившей тело. Освобожденная от порочного самообожания Мадонна не принадлежит себе отныне совершенно. Она - достояние всех и каждого. Отдана на поругание. Девушка, любившая себя слишком сильно, утонула в зеркале-произведении искусства и стала шлюхой, ничуть при этом не изменив себе.

Collapse )

прекрасная педофилия, vol.3 [карикатура на Пьеро]

Одиночество – омерзительно-эстетское сожаление об утрате никогда не существовавшего. Вздыхать по иллюзии. Тосковать по мертвой фантазии, как по живой, еще недавно бегавшей кошке, сегодня гниющей на задворках рассыпавшейся от неосторожно сказанного про себя слова империи; несколько раз отраженной в коридоре кривых зеркал Фата Моргане до полной ее потери себя, до самоуверения в том, что было. И что утрачено. И что надо найти. И найти невозможно. Возвращаться в старое лето, в обветшалый дом, к овдовевшему прошлому. И снимать призраков на цифру. Переворачивая видеокамеру – запоминать зеркало вверх ногами, зеркало, что видело все – и поцелуи, и наслаждение, и смерть ее отца, навалившуюся на нее веселую и смявшую молодость как нелепый бумажный фонарик. Зеркало висит у потолка, и, засняв цвета на подоконнике, заоконный ранний туман, воздушные нездешние занавески - совершеннейший эклер, такие сладкие в дыхании, целующие то и дело объектив, лезущие в глаза, в рот так, что приходится отбиваться от них свободной левой – по диагонали, по касательной, снимать на память комнату, воспоминания о которой приникли к коврам, вжались в тишину, звуки музыки заснули на коврах мелодиями, картинки обесцветились в сепию и попрятались по углам. Память грозно напоминает о себе следами впечатавшихся в стены рисунков, сценами ссор, детских обид, похорон и свадеб. Тонкие легкие тени недавних месяцев. Густые плотные – десятилетней давности далеких-далеких дней. Не разберешь, запутаешься. Кружево памятных событий. Мелодиями магнитофонных лент, записанных и перезаписанных, прошлое становится похоже на многоголосое чудище: голоса мертвых, живых, любовные стоны, разговоры на повышенных тонах. Интершум нескольких поколений сразу. Зеркало как старая-старая камера, которая четверть века снимала всю ее жизнь с момента рождения до наших с нею недетских игр. Негатив на негативе, фотографией по фотографии, наложение кадров. Жизнь впиталась тенями, красивыми сценами в стены. Так зима рисует ледяные узоры на окнах, превращая прозрачную слюду в украшенное завитушками, африканскими растениями панно. Тени падали 25 лет гигантскими лилиями и лианами, и теперь они оживают, стекая по потолку и коврам, из темноты плещется волнами память, занавесками своими щекоча лицо мое, любовно целуя. Приходится свободной рукой отбиваться от них. Но только как будто. Нарочито. А они все равно целуют тебя, лезут в глаза, в горло, затопляя разрушенную империю порнографических чувств чистой радостью, кинолентами событий увивая тело – ядовитым плющом. Жарко от любви или ненависти в комнате, и все воспоминания с обрезанными крыльями тянутся ко мне обрубками, восстанавливая себя построчно. Самогенерация канувших в небытие дней.

Collapse )

прекрасная педофилия, vol.2 [эстетический аутизм]

Сломанный солнечный луч под вечер влачит свои крылья обиженным полубогом. И уходит, хлопая на закате дверью. Уходит не по-английски, солнце – не джентльмен. Остановите, верните его, пусть поласкает тебя на ночь, доведет до нечеловеческого экстаза, чтобы в истоме тело твое выгибалось радугой, трепеща от восторга пестрой лентой, а сломанное о надвигающийся холод вечернее солнце продолжало движения в восхищении перед тобой, несмотря ни на что, ослепляя вспышками. Ветер шумит в верхушках деревьев знакомой музыкой, я слышал ее когда-то, но позабыл. С небесных горных порогов хлещут молочные молнии. Заливая нас обоих до нервной дрожи бьющей по кровеносным сосудам приятным током мерцающей пылевой взвесью. Пойдем со мной в сад, сестра, туда, где редкие бабочки занимаются странной любовью друг с дружкой, мастурбируя крыльями, сбрасывая пыльцу кончая, или с цветами, влюбляясь в бутоны их, лепестки срывая капризно, вытанцовывая в июльском мареве неизвестный науке вальс.

Днем солнечный диск, а ночью лунный наколоты на спицу, щелкающей об спицу – раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три – вяжет что-то очень теплое бабушка из книжек, сидя в кресле-качалке у камина, бормочущая сказку-быль как будто бы ни о чем. Боги хлещут воздух цепями, или же это одна из когда-то обиженных мною богинь наказывает меня дождями, психоделическими каплями проникая до самой моей сердцевины. Слышен за утекающими со сладкой водой за горизонт окнами хруст хвороста, съедаемого пламенем. Цепи ржавеют, облаками-хлопьями падая на больную ангиной землю.Дождь воспламеняется автографом, росчерком пера, заряженными сливочными чернилами по вывернутому наизнанку телу небесной красавицы, ставящими на ней клеймо: она теперь в полном твоем распоряжении, бери прозрачные студенистые вожжи, великое их множество спущено сверху, запрягай коней и назад, в детство! Разбивай колесницы шутки ради, загоняй лошадей в погоне за неуловимым. Достань Богов, найди их по первому следу, попроси прощения, порасспрашивай тех, кто нечаянно умер, где они, как они. Догони предвечных, отыщи ключи от рисунка на гобелене, мой не подходит, ворвись во вчерашний день и измени всё. Я в тебя верю, ты сможешь, сестренка. Сегодня нет больше гениев, богов убили или они затаились в нас, издеваясь придумывая наши поступки, складируя куколок, наигравшись, в морги из цветного стекла, где те солдатиками перекатываются, замороженные безбожием, в пустой коробке с синим или розовым бантом.

Collapse )

Молодые и невинные: Саломея

Stan Getz, «Nobody Else But Me» (1964)

Дождь заканчивался. Сигареты падали возле меня недокуренными, пока я ждал ее на остановке, а она одна, маленькая такая и испуганная, сделав 500-километровый прыжок через все города и «против» мамы с папой, двигалась ко мне медленно, неумолимо, в одной из бесчисленных маршруток города, в октябрьских сумерках….Сестра приехала поздно вечером, неожиданно для моих родителей, всполошив дядь и теть, принявшихся шептаться за спиной: «они же родственники!». Она, невысокого роста, в темном дождевике, была слишком скромна, чтобы при встрече, выбежав из автобуса, тут же броситься в объятия. Но, наглая и самоуверенная в маниакальной влюбленности, ничего как будто не боясь, уже дома прижималась ко мне всем телом. Только-только с осеннего холода, сестра светилась от смелости своего поступка, смешная в этой быстро исчезающей тоске при взгляде на меня, когда она понимала, что я тут, надолго, на много часов, плотный, целый, живой, не в бреду, не во сне….Я влюблялся в нее, в Стэна Гетца, в звук угрюмого бархатного саксофона, в злую, но завораживающую дьявольским притяжением красоту его музыки. Только такая музыка и была способна вместить в себя и простить нашу с ней игру в инцест, в любовь на краю, на грани, между безумием вседозволенности и тоской запретов.

Ночью она капризно плакала, расстроившись, что дверь в мою комнату не закрывалась, и нам в любую минуту могли помешать. «Почему, ну почему ты не сказал, что у вас нет замка?!» Окна я не зашторил, и луна бросала медовые лучи на ее голое тело, силуэтом надгробного памятника фосфорецирующее в темноте моей спальной. Мы лежали на разных кроватях, я не смел прикоснуться к ней тут же, в невозможно-бессильном яростном оцепенении разглядывая ее золотом покрытые плечи, белизну шеи, плавно уходящую в тень. От окончательного оформления красоты днем не столь совершенного профиля ее лица веяло мистицизмом. Она получала почти физическое удовольствие, сбрасывая с себя простыни и покрывала. Она уже тогда любила спать обнаженной, раскинув руки и ноги в ошеломляющей свободе юной нимфы, едва-едва начинающей истлевать похотью, в легкой дымке порочности… «Ну иди же, иди сюда…. Пожалуйста!». В отчаянии совершенно не контролируя себя, вряд ли даже предполагая будущее чувственное наслаждение она истерично била ладонью о белую простынь, и это движение чего-то золотого оставляло в пространстве ночной комнаты след, словно на фотографическом снимке с увеличенным временем выдержки. Сердце мое стонало, билось в апокалиптическом барабанном угаре, выбрасывая в сосуды все больше крови, повышая артериальное давление. Сердце билось в синкопирующем ритме странного танца, этакой пляски смерти с саблями или семью покрывалами… Когда я начинал несмело скользить ладонями по вдруг ставшей белоснежной спине – матовая в лунном свете ее фигура становилась идеальной, точеной, будто бы из слоновой кости. Саломея, она принимала мои ласки откинув голову… Саломея… Она задыхалась от одних лишь моих прикосновений.

Collapse )

Блядь 2.0 / Жемчужное

Блядь 2.0. Блядь 21 века. Сетевая шлюха. Web-girl по вызову. Каждый новый жених тебя создает. Каждый следующий трах – как новая запись в один и тот же одряхлевший и обрюзгший от бесконечной моторики секса и «красивого» блог. Лицо-душа меняются перчатками от встреч на стороне и отвратительных тебе самой же ночей с нелюбимым мужчиной. Блядь 2.0. Новая веха в искусстве любви. Жить на поверхности. Любить на суше, не ныряя в глубину. Беспорядочное удовлетворение болезненных желаний. Постоянно. Снова, снова, снова….Фасеточный секс. Разом включены сотни тысяч мониторов с переплетениями ног и рук. В наушниках сладостный развязный голос. Всегда согласный. Вечно это «да». «Как скажешь, милый. Дорогой, чудесный, нелюбимый. Будущий муж мой, лицо чье вызывает омерзение. Я сбрасываю новое платье как старую шкуру мудрый Каа. Как кроткая, но ядовитая змея. Еженощно. Еженощно. Еженощно»…. Твори еженощную, замаливай ее грехи, горячо и страстно! Дари ей и Ему свою жалость, боль за них обоих, любовь и всю душу. Тебе она уже не зачем, ни к чему. Господи, смиренно молю я, неверующий в Тебя, коленопреклоненно: УБЕЙ НАС ВСЕХ, мы ОМЕРЗИТЕЛЬНЫ!

Everything in its right place. Выезжаю из этого города брошенный. Дорога золотой дугой выгибается как сука под кобелем. Улыбкой бляди. Деревья кладбищенской оградой за грязным автобусным стеклом. Все так, как надо. Все на своих местах, брат. Все так, как надо, да. Всегда это сладостное «да, да». Everything in its right place. Все так, как надо, да, все слишком о’кей. [Как горячо внутри – это кипит молитва]. В глазах мириады картинок. Гребанный калейдоскоп: горе, мертвые, смех, улыбки, фанаты, хохот, сигареты, дым, и ты у гроба, и носовой платок, и не фига не выплаканные слезы. Словно бляди хоронят Бога. Бляди хоронят Бога. Осенний «золотой укол». С размаху в висок. Дави на шприц. Дай мне забыться. В церквях разгул, засада, черти. Бесы танцуют менуэт в убогих храмах. Everything OK, браза. Мутные окна-стразы. Рассвет за рассветом – сумрак. Она, эта сука, стояла у гроба отца и плакала, беззвучно и невидимо. В платке. Ей, кстати, очень даже шел платок-косынка. Упеките ее в монастырь куда-нибудь в глушь леса, чтобы я ее не видел. Ей больше идет платок на голове, невыплаканные слезы и горе у гроба отца, чем развеселое блядство, чтобы забыться. Она не хочет впадать в кому, браза. Она не хочет больше впадать в кому. Погоревала, мол, и хватит. Харэ, друзья, мы будем веселиться! Сука во время течки, звонки на завтрак, обед и ужин. Сигарета за сигаретой. Смехом в телефонную трубку «да! да!» - такое ее кокетство, такие ответы.

Collapse )

Бисер

Ты только не убивай себя, девочка – скоро будет красиво.
Скоро, вот уже совсем скоро, скоро будет очень красиво.
С дерева будут падать в ритме три четверти листья [вальсируя].
Дождь, отбивая им каплями такт, просыплется с неба
Героиновой крошкой…Ты моя крошка! Just little baby.
Это моя тебе колыбельная. Мой сонный реквием.
Viennas Waltz.
Песня-молитва. Грезы и бред.
В полудреме гляжу в окно:
Перевернутые бензоколонки тонут в лужах, неоновый свет
пробивается со дна болот,
Дорога….[А я так к тебе и не приехал на Новый год.]
Туман стелится саваном, бросаясь своими облаками под колеса авто.


/Это всего лишь вечное возвращение к девочке, которой больше нет./


Collapse )

О сексе - с любовью, Бергман. [Памяти Шекспира]

«Улыбки летней ночи»/ «Sommarnattens Leende» (1955) Ингмара Бергмана

Да, господи, Ингмар, да! Картина, которую мог снять самоубийца, перед тем как засунуть дуло в рот. Проникнутая не смехом, не улыбками летней ночи. А истеричным хохотом человека, которого вытащили из петли, или напротив, перед самым моментом, когда лезвие одним касанием вскрывает вены, и полосы нежно голубого цвета брызгают красным наружу …. Это не черный юмор, ни в коем случае. Это чистой воды истерика. Не улыбка ночи, а хохот ее, злой саркастический смех. Черный смех. Разбитое зеркало, собранное и склеенное кое-как в идиотскую посеребренную панораму сельской и аристократической жизни 19–20 веков. Все кривит: штампы и заезженные моменты, шаблонный фарсовый салонный юморок - рвутся старенькой пленкой и бьют по щекам усталого зрителя. Бьют так не больно, фривольно, как девушка в постели своего любовника. Прелюдия. Не секс. Ни в коем случае не секс. Эротизм. Натянутая до последнего предела шелковая ленточка, обвязанная в круг девичьей невинной талии = натянутый, почти звенящий от напряжения, шелковый шнурок, сдавивший шейку семинариста-девственника. И все это к херам собачьим рвется в белую летнюю кинематографическую ночь. Потому что, ну сколько же можно терпеть, в самом-то деле? Чопорные манеры, светские условности, киношные правила игры – в огонь и пламя страсти…

Collapse )

 

Прости

Прости меня за алчность. За желание править жизнью твоей как колесницей. Качать колыбель. Дарить цветы. Давать пощёчины. Смахивать слёзы с обеих щёк. Расчёсывать тебя. Обнимать. Отталкивать. Ссориться и тут же забывать обиды. Прости меня за желание дышать только тобой, когда в кайф, что ты ещё, родная, дышишь. За мою нежность эгоиста. За доброту – я все тебе простил – и за боль, что ты мне причинила. Прости меня за меня самого. За пытку любовью. За ревность. За секс. За прощальную отповедь. За истерику. И за попытку вернуться.

Прости меня за то, что ты сегодня так печальна. Молча сидишь сложа руки в оцепенении. Поминутно перекрещивая взглядом темноту. Прости за то, что прошлой ночью мой звонок насмерть раздавил твою надежду. За то, что не способен разделить с тобой горе. Потому  что не общее оно, Таня, не наше. А только твоё.

Тебе очень плохо, да? Попытайся закрыть глаза. Засни. Исчезни. Мир уже на грани. На краю. Закрутился юлой, расплескал волшебство, разбрызгался. И скоро полностью растает в облака. Он ни в чём не виноват перед тобою. Как и ты передо мной не виновата. Прости за то, что всё ещё пишу. Что продолжаю пить свой горько-сладкий кофе. За «прости» и за просто слова, которые я никогда не произнесу. И за то, что не сможешь простить меня. Прости меня, Таня. Прости меня...

Кинематографический эротизм

«Шоковый коридор»/ "Shock Corridor" (1963) Сэмюеля Фуллера

Пусти психа в психушку снимать фильм о психах и получится «Шоковый коридор». Ну это, конечно, я так. Играюсь в слова. Балуюсь. На самом деле, я от фильма малость в шоке. Как в эстетическом. Так и в психологическом. Если не сказать, духовном. Настолько кино сфотографировало мою ментальную реальность здесь и сейчас…Верь я в Бога, обязательно решил бы, что он, зная мое болезненное пристрастие к кинематографическим ненормальностям, заглянул через глаза «Шоковым коридором» в душу. И изрядно там покопался. Вправив заодно мозги. А что тут такого? В конце концов, если допустить, что одними из самых эрогенных зон человеческого организма являются глаза, то этот фильм, можно сказать, совершает со зрителем насильственный половой акт. Я уже давно обнаружил, что каждый талантливый режиссер обладает «даром эротического восприятия действительности». А благодаря зрачкам это дар ранит осколками твое сознание. 

 

Collapse )